Свобода без корсета - Людмила Вовченко

Маргарита улыбнулась.

— Именно.

Жанна счастливо вздохнула:

— Если месье де Бомон увидит вас в этом платье…

Камилла кашлянула.

Софи взяла ножницы.

Жанна быстро добавила:

— …он оценит качество кроя!

— Спаслась, — сказала Маргарита. — Но с трудом.

---

К вечеру Париж стал золотым.

Солнце опускалось за крыши, цепляясь за дымовые трубы, балконы и купола, окрашивая фасады домов в тёплый мёд. Витрины лавок загорались одна за другой. На бульварах шумели экипажи, редкие автомобили пыхтели с таким видом, будто пришли заменить лошадей уже сегодня и очень собой гордились. В воздухе стоял запах пыли, духов, свежего хлеба, разогретого камня и вечерних цветов.

Маргарита сидела в экипаже и смотрела на город через стекло.

Новое бельё под платьем держалось лучше.

Не идеально. Нет. Она уже мысленно отметила две правки: под правой лопаткой требовалась более мягкая линия, а крепление у талии надо было перенести ниже. Но она могла сидеть, не чувствуя себя запертой в собственном теле. Могла дышать глубже. Могла повернуться к окну без ощущения, что платье и корсет проводят отдельные переговоры с её позвоночником.

Это было почти счастье.

Маленькое, телесное, важное.

И немного опасное.

Потому что, однажды почувствовав разницу, женщина уже не захочет возвращаться в клетку.

Дом де Бомонов сиял в вечернем свете.

Особняк стоял за коваными воротами, за небольшим садом, где дорожки были посыпаны светлым гравием, а в клумбах уже цвели тюльпаны, сирень и белые нарциссы. Фасад — строгий, элегантный, без избыточной лепнины, с высокими окнами, за которыми горели люстры. У крыльца останавливались экипажи. Лакеи открывали дверцы. Дамы выходили, придерживая шёлковые юбки и перья на шляпах. Мужчины поправляли перчатки, цепочки часов, выражение лица.

Маргарита вышла из экипажа.

И сразу почувствовала взгляды.

Не все.

Но достаточно.

Кто-то узнал портниху.

Кто-то узнал платье.

Кто-то не понял, почему женщина без титула держится так, будто не просит войти, а оценивает помещение на пригодность к работе.

Она поднялась по ступеням.

В холле пахло воском, цветами, дорогими духами, полированным деревом и едва уловимым табаком. Пол блестел. На стенах — картины, зеркала, бронзовые бра. Из глубины дома доносились голоса, смех, звон бокалов, тихая музыка.

Изабель ждала её у входа в салон.

В платье цвета старого золота.

Безупречная.

Опасная.

Почти великолепная до раздражения.

Её взгляд скользнул по Маргарите сверху вниз.

Медленно.

Очень профессионально.

— Мадемуазель Лакруа.

— Мадам де Бомон.

Пауза.

Изабель снова посмотрела на платье.

— Вы решили прийти в собственном изделии.

— Было бы странно прийти в чужой ошибке.

Уголок губ Изабель дрогнул.

— Смело.

— Удобно.

— Это не одно и то же.

— Сегодня — одно.

Изабель чуть склонила голову.

— Платье хорошо сидит.

Маргарита внутренне замерла.

Вот оно.

Почти прямой комплимент.

Нужно было быть осторожной. Редкие звери пугаются резких движений.

— Благодарю.

— Но серебристую тесьму у плеча я бы сделала тоньше.

— Я бы тоже, если бы вчера Жанна не потеряла нужную катушку.

— Ваша Жанна — это та девочка, которая смотрит на моего сына как на витрину ювелирного магазина?

Маргарита на секунду закрыла глаза.

— К сожалению, да.

— У неё хороший вкус.

Маргарита открыла глаза.

Изабель смотрела спокойно.

Слишком спокойно.

— Мадам де Бомон, мне кажется, вы только что сделали комплимент моему персоналу и вашему сыну одновременно.

— Не привыкайте. Это случайность.

— Разумеется.

Изабель взяла бокал с подноса проходящего лакея.

— Сегодня здесь будут люди, которым очень захочется понять, почему я заказала платье Адель у вас.

— И вы хотите, чтобы я объяснила?

— Нет. Я хочу, чтобы они начали задавать неправильные вопросы, а вы отвечали так, чтобы им стало неловко.

Маргарита улыбнулась.

— Мадам, вы определённо используете меня как декоративное оружие.

— Декоративное? Не льстите себе. Скорее — острое.

— Это уже лучше.

— И не увлекайтесь.

— Чем?

— Александром.

Маргарита замерла.

Изабель отпила шампанского.

— Он сегодня в доме, если вы вдруг не заметите.

— Я постараюсь сохранить зрение.

— И благоразумие.

— Мадам, одно из двух обычно страдает первым.

Изабель посмотрела на неё так, будто хотела осудить, но не смогла не оценить.

— Вы невозможны.

— Мне часто говорят.

— Недостаточно часто.

— Вы уже исправляете этот пробел.

— С удовольствием.

И вот тут Маргарита впервые ясно поняла: Изабель больше не только атакует.

Она играет.

Проверяет, колет, отступает, снова нажимает — но уже не с целью раздавить. Скорее с любопытством. С тем самым опасным удовольствием сильной женщины, которая наконец нашла собеседницу, способную не упасть после первого удара веером.

Это было начало.

Не дружбы.

Нет.

Дружба с Изабель, вероятно, требовала нотариального заверения, двух свидетелей и устойчивости к яду.

Но начало уважения.

---

Салон был полон света.

Хрустальные люстры отражались в зеркалах. На каминной полке стояли белые розы в высоких вазах. Музыканты у дальней стены играли что-то лёгкое, французское, почти воздушное. По паркету скользили юбки: шёлк, атлас, кружево, бархат, тюль. Перья на шляпах дрожали при каждом повороте головы. Мужчины в тёмных костюмах стояли группами, обсуждая фабрики, политику, акции, лошадей и женщин так, будто все эти вещи относились к одной категории собственности.

Маргарита шла рядом с Изабель и чувствовала себя не гостьей.

Экспонатом.

Опасным.

Её представляли.

Мадам Лакруа. Ателье. Новые идеи. Платье для Адель. Да, та самая.

Улыбки становились чуть шире.

Взгляды — внимательнее.

Одна светская дама в фиолетовом платье сказала:

— Ах, вы та портниха, которая считает, что женщинам нужно удобство?

Маргарита улыбнулась.

— Не всем, мадам. Только тем, кто хочет жить до конца вечера.

Дама моргнула.

Её соседка хихикнула.

Изабель отпила шампанского с выражением невинности, в которую поверил бы только человек без опыта общения с ней.

Другая дама, сухая, как январская ветка, сказала:

— Но разве удобство не делает женщину небрежной?

— Нет, мадам. Небрежной женщину делает плохой вкус. Удобство здесь ни при чём.

— Вы говорите очень уверенно.

— Я работаю с телами, которые потом вынуждены жить в наших решениях. Это дисциплинирует.

Мужчина с седыми усами заинтересованно наклонился:

— Никогда не думал о платьях как о решениях.

Маргарита посмотрела на него.

— Мужчины редко думают о том, что не натирает им рёбра.

Рядом кто-то подавился шампанским.

Изабель тихо сказала:

— Мадемуазель Лакруа.

— Да, мадам?

— Я просила сделать им неловко, не убить.

— Я начала мягко.

— Вот это и пугает.

Маргарита рассмеялась.