Свобода без корсета - Людмила Вовченко

— Потому что теперь хотя бы понятно, почему ваша мать носит характер как броню.

Александр отвёл взгляд.

На миг.

Значит, попала.

— Это часть причины, — сказал он.

— Остальное расскажете, когда захотите.

— Вы не спросите?

— Хочу. Очень. Но не буду.

— Почему?

Маргарита посмотрела на него поверх бокала.

— Потому что доверие нельзя вытянуть, как нитку из плохого шва. Оно либо само выходит, либо рвётся.

Он молчал.

Потом очень тихо сказал:

— Вы опасно хорошо понимаете ткань.

— И людей.

— Да.

Музыка сменилась.

Стала медленнее.

Глубже.

В салоне начали образовываться пары для танца. Не вальс в его стремительной юности, а сдержанный, приличный, с отмеренными шагами и почти невидимым расстоянием между телами. Женщины поправляли перчатки. Мужчины склонялись к дамам.

Александр протянул руку.

— Потанцуете со мной?

Маргарита посмотрела на его ладонь.

И вдруг поняла, что весь вечер шёл к этому моменту.

Не к Селине.

Не к Изабель.

Не к светским разговорам.

К его руке.

— Если я наступлю вам на ногу, — сказала она, — виновато платье.

— Ваше платье?

— Нет. Век.

Он улыбнулся.

— Я приму риск.

Она вложила руку в его ладонь.

И они вышли в круг.

Танец был медленным.

Почти целомудренным по расстоянию.

Но Маргарита очень быстро поняла, что приличие — вещь коварная. Иногда оно оставляет ровно столько пространства, чтобы каждое разрешённое прикосновение стало мучительно заметным.

Его рука держала её уверенно.

Не сжимала.

Не тянула.

Вела.

Тёплая ладонь через ткань перчатки, лёгкое давление пальцев, движение плеча, шаг, поворот. Он танцевал так же, как работал с тканью: внимательно, точно, без суеты.

Маргарита сначала считала шаги.

Потом перестала.

Потому что с ним можно было не считать.

Он чувствовал движение раньше, чем она успевала подумать. Подстраивался не унизительно, не снисходительно, а так естественно, словно они давно знали этот общий ритм.

Люстры отражались в зеркалах.

Шёлк её платья шуршал у ног.

В воздухе пахло розами, воском, шампанским и его тёплым древесным ароматом.

— Вы напряжены, — сказал он.

— Я танцую с мужчиной, который является объектом наблюдения половины зала и бывшей невесты с лицом святой интриганки.

— Только половины?

— Не льстите себе. Вторая половина наблюдает за вашей матерью.

— А вы?

— А я пытаюсь не думать о том, что вы слишком хорошо ведёте.

— Это плохо?

— Это подозрительно.

— Почему?

— Мужчина, который хорошо ведёт в танце, может заставить женщину забыть, что она собиралась спорить.

Его взгляд потемнел.

— Вы забыли?

— Нет.

— Жаль.

— Не радуйтесь. Я могу спорить и танцевать одновременно.

— Я уже понял, что ваши таланты опасно разнообразны.

Он повернул её.

Свет люстры скользнул по его лицу, по чёрным глазам, по губам, которые слишком редко улыбались и оттого становились опаснее, когда всё-таки делали это.

Маргарита вдруг почувствовала, как его пальцы чуть крепче легли на её руку.

На мгновение.

Всего на мгновение.

Но это было не движение танца.

Это был вопрос.

Она не отняла руку.

Ответ.

И что-то между ними изменилось.

Не резко.

Не драматично.

Просто стало уже невозможно притворяться, что всё это — только ткань, работа, платье Адель и удобное бельё.

— Маргарита, — сказал он тихо.

Имя.

В его голосе.

Без «мадемуазель».

Без защиты.

Она подняла глаза.

— Да?

Он не успел ответить.

Потому что рядом прозвучал голос Изабель:

— Александр, если ты будешь смотреть на партнёршу ещё выразительнее, мне придётся объявить помолвку, чтобы спасти приличия.

Маргарита оступилась.

Совсем немного.

Александр удержал её мгновенно.

— Мама.

Изабель стояла рядом с бокалом и безупречным лицом женщины, которая только что метнула нож и теперь любуется полётом.

— Что?

— Вы вмешиваетесь.

— Разумеется. Это мой дом.

Маргарита медленно повернула голову.

— Мадам де Бомон, вы всегда так своевременно появляетесь?

— Нет. Иногда раньше.

— Какая потеря для врагов.

— Они обычно не успевают пожаловаться.

Александр всё ещё держал руку Маргариты.

И не отпустил сразу.

Изабель заметила.

Её взгляд опустился к их рукам, затем снова поднялся к лицу Маргариты.

Там не было мягкости.

Но и прежнего холода уже не было.

— Мадемуазель Лакруа, — сказала она, — графиня де Ларош хочет узнать, правда ли вы считаете корсеты пережитком жестокого прошлого.

Маргарита вздохнула.

— Конечно хочет. Люди с неудобной жизнью всегда начинают с неправильных вопросов.

— Я сказала ей, что вы выразитесь точнее.

— Вы решили натравить меня на графиню?

— Не натравить. Выпустить.

Александр тихо рассмеялся.

Изабель посмотрела на него.

— А ты перестань выглядеть довольным. Это неприлично.

— Я стараюсь.

— Плохо.

Маргарита отступила на шаг, освобождая руку.

Кожа под перчаткой всё ещё помнила его пальцы.

— Что ж, — сказала она. — Пойдёмте спасать корсеты от моей репутации.

— Корсеты уже обречены, — сказала Изабель.

— Мадам, это почти поддержка.

— Не обольщайтесь. Я просто умею распознавать покойников.

И они пошли вместе.

Почти рядом.

Не союзницы.

Ещё нет.

Но две женщины, которые уже начали понимать: если встать плечом к плечу, светское общество окажется не таким страшным, как ему хочется казаться.

---

Графиня де Ларош оказалась высокой пожилой дамой с драгоценностями на шее и лицом человека, пережившего всех соперниц исключительно из принципа. Вокруг неё стояли три дамы помоложе, один седой промышленник и Селина, которая держалась чуть в стороне, но явно слушала.

— Итак, мадемуазель Лакруа, — сказала графиня, — вы хотите освободить женщин от корсетов?

— Нет, мадам.

Графиня моргнула.

Она явно ожидала другого ответа.

— Нет?

— Я хочу освободить женщин от глупых корсетов. Разумные могут остаться.

Изабель отпила шампанского.

Селина прищурилась.

Графиня заинтересовалась.

— А кто решит, какие корсеты глупы?

— Женщина, которая вынуждена в них дышать.

Седой промышленник усмехнулся:

— Женщины начнут выбирать удобство и забудут о красоте.

Маргарита повернулась к нему.

— Месье, мужчины выбрали удобные брюки и почему-то не забыли считать себя украшением цивилизации.

Одна из молодых дам прыснула.

Изабель медленно закрыла глаза.

Александр стоял неподалёку, и Маргарита чувствовала его взгляд.

Селина мягко сказала:

— Но женщина должна иногда терпеть ради впечатления.

— Иногда — да. Но терпение не должно быть основным фасоном её жизни.

Графиня де Ларош постучала веером по ладони.

— Хорошо сказано.

Селина улыбнулась.

— Вы говорите так, будто хотите изменить не платье, а общество.

Маргарита посмотрела на неё.

— Общество