Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

Я смотрю на него, на эти сжатые кулаки у окна, и думаю: он уже в который раз за сегодня твердит о защите, о том, что никто не тронет меня, и это звучит искренне, но воспоминание о том, как он прижимал меня к парапету, как шептал о власти и о том, как ему нравится видеть мою борьбу, мою сдачу, не складываются в общую картину.

— Ты говоришь, что не позволишь никому тронуть меня, но на башне… помнишь, что ты сказал тогда? Перед тем, как… я чуть не упала. Ты говорил, что тебе нравится моя борьба, что ты наслаждаешься, когда я сопротивляюсь. Что это часть игры, часть власти, которую ты держишь надо мной. Что даже если я сломаюсь это будет твоим удовольствием. А теперь… теперь ты заботишься? Злишься на ту девушку, лечишь меня, обещаешь защиту. Это слишком… слишком много заботы для того, кто говорил, что хочет видеть, как я ломаюсь.

Я замолкаю, глядя ему в спину, и чувствую, как его имфирион чуть вспыхивает — не жаром ярости, а чем-то другим, почти уязвимым, что он тут же прячет глубже. Сейчас он не усмехается, как обычно, когда я задеваю его за живое, а просто стоит, позволяя тишине растянуться между нами.

— Помню, — произносит он наконец. — Каждое слово помню, Элария.

Адарис отходит от окна, поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах какое-то сопротивление, словно он взвешивает каждое слово, решает, стоит ли открывать эту дверь в свою душу, которую так долго держал под замком. Он делает шаг ближе, рука его замирает в воздухе, будто хочет коснуться меня, но в последний миг опускается, сжимаясь в кулак у бедра.

— Ты была права тогда. — Он делает паузу и выдыхает сквозь зубы. — Я хочу, чтобы все считали меня плохим. Так проще жить. Если все боятся тебя, никто не полезет в душу, не увидит слабости, которую можно использовать.

Я стою, не отрывая глаз от его сжатого кулака, и думаю: вот оно, то мгновение, когда его броня дает трещину, и он признает мою правоту, потому что устал от этой маски, которую носит всю жизнь.

— Я могу не сдерживаться иногда, проявлять жестокость. Но я не убийца, Элария. Когда я увидел, как ты падаешь с той башни, понял, что ты могла погибнуть из-за моей несдержанности, я осознал, что не могу продолжать жить так.

Его пальцы касаются моей руки, осторожно скользят по запястью вверх, как будто он боится спугнуть меня этим доверием, которое редко показывает.

— Я не думал, что когда-то смогу сказать такое кому-то, но с тобой… с тобой все иначе. Я чувствую, что тебе могу довериться, открыться, не боясь, что ты используешь это против меня. И хочу, чтобы ты доверяла мне так же — не как хладница господину, а как… как равная.

Я отстраняюсь чуть, но руку не отрываю, сжимаю его пальцы в ответ чуть сильнее, чтобы он почувствовал мою неуверенность. Хочется отвернуться от него за эти качели, в которые он меня вогнал, словно можно шептать о ломке, о наслаждении от моей боли, а потом вдруг перевернуться и говорить о сожалении, о доверии, как ни в чем не бывало. Но вспоминаю слова Хельмы, о том, как Адариса отвергли с рождения, спрятали, как ошибку, и понимаю, что не могу… просто не могу сейчас отвернуться от него. Он стоит здесь, уязвимый, как никогда, ища во мне опору, которую, наверное, никогда не знал, и, может, я должна дать ему этот шанс, чтобы увидеть, изменится ли он на деле, или это просто еще один слой его маски.

— Я готова простить тебя за все, Адарис. Если ты действительно сожалеешь и хочешь, чтобы я доверяла тебе как равному, то выполни одну мою просьбу.

Адарис замирает и я вижу, как в его глазах появляется интерес, словно он уже готов выполнить все, о чем бы я ни попросила.

— Я выполню. Только скажи, и я сделаю это.

Его пальцы переплетаются с моими крепче, и я чувствую, как его тепло просачивается в меня, разгоняя холод страха, но внутри все равно буря.

Как сказать ему о Сарене? Он думает, что я просто попрошу о чем-то простом, о книге например, а я вот-вот упомяну другого мужчину, того, кто обещал мне свободу, море, жизнь за этими стенами. Боюсь, что Адарис разожмет руку, оттолкнет меня, и эта близость, которую я только начала чувствовать от него, рассыплется, как песок. Но если не скажу сейчас, то когда?

Он смотрит выжидающе, и я вижу, как его брови чуть хмурятся от нетерпения, а пальцы на моей ладони сжимаются, будто подгоняя. Вдыхаю глубже, собирая слова в кулак, и наконец выдыхаю их.

— Ты… ты можешь разузнать об одном эриде? Для меня. Это важно. Его зовут Сарен. Он усмиритель, служил в казармах Ордонанса, но его отправили на границу, в Арвалис. Говорили о бунте там, о солдатах, которые примкнули к мятежникам. Я… я давно не знаю ничего о нем.

Произношу это быстро, слова вылетают одно за другим, как будто если замедлюсь, то потеряю смелость, и все время слежу за его реакцией. Уже думаю, что он сейчас просто отшвырнет меня с такими просьбами, отвернется и скажет, что я не стою его времени, но его взгляд опускается на наши переплетенные пальцы, потом поднимается ко мне, и я вижу, как морщинка между бровями углубляется, а губы сжимаются в тонкую линию.

— Бунта в Арвалисе нет, Элария, — произносит он наконец, с ноткой удивления, которое прорывается сквозь его обычную уверенность. Он моргает, будто сам не верит тому, что говорит. — Нет бунта. Не было. Я бы знал. Граница спокойна уже месяцы. Никаких мятежей, никаких солдат, примкнувших к бунтовщикам.

Пол уходит из-под ног. Мир качается, как на той башне, когда парапет крошился за спиной, и я хватаюсь за его руку, чтобы не упасть, хотя стою на твердом полу. Сарен… Он ушел по ложному приказу. Кто-то отправил его туда нарочно, зная, что бунта нет. Чтобы убрать? Виель, которую он хранил под замком, море, которое он обещал показать… Все это… и он, возможно, уже… нет, нет, не думать об этом. Не надо…

— Ты уверен? — шепчу я, голос срывается, рука моя невольно сжимается на его рубахе, пальцы впиваются в ткань. — Точно уверен? Сарен… он не