Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

— Узнаю. Для тебя — узнаю. Кто отдал приказ, кто солгал о бунте, и куда именно отправили твоего… Сарена.

— А как же Дояна и Хелмар? — добавляю я. — Они будут следить за мной. За тобой. Они сказали… сказали, что если я стану проблемой, если передам тебе что-то важное…

— Они не тронут тебя, — отрезает Адарис. — Я поставлю у твоей двери Риана и предупрежу своих людей, чтобы следили за каждым их шагом.

Я смотрю на него, на эту твердость в глазах, которая раньше пугала, а теперь заставляет меня задуматься. Адарис единственный в этом замке, кто реально может помочь разобраться с Сареном, потому что у него есть связи, и если он правда выполнит обещание, то, может, это и есть тот настоящий Адарис, который прячется под слоями ярости, а не просто слова, чтобы меня удержать.

Наверно это шаг, маленький, но важный, Адарис не отмахнулся, не усмехнулся, как раньше, а принял мою просьбу, и это меняет что-то между нами, делает его ближе, несмотря на все стены, которые он сам построил вокруг себя. Комната кажется теплее от этого его обещания, лампа на столе мерцает мягче, отбрасывая тени на его лицо, подчеркивая резкие скулы, и я вдруг понимаю, что устала — раны ноют, день выдался слишком длинным, полным боли и открытий, и теперь хочется просто лечь, закрыть глаза, чтобы утро принесло ответы.

— Отдыхай, — произносит он чуть мягче, чем обычно, наблюдая за мной внимательно. — Не думай ни о чем сейчас. Все, что касается Сарена, Дояны и Хелмара — это уже мои заботы.

Я смотрю, как он тянется к ручке и выходит в коридор. Дверь закрывается за ним, оставляя меня в тишине комнаты, где запах огневицы все еще висит в воздухе, напоминая о ранах, и я опускаюсь на кровать, чувствуя, как тело наконец расслабляется, но мысли продолжают кружить — о Сарене, об Адарисе, о том, что ждет нас впереди.

Глава 14

Под сводами лжи

Мы направляемся на Совет — первый после смерти короля на который нас пригласили, и меня не отпускает ощущение, будто мы идем в ловушку, которую Дояна и Хелмар расставили специально для нас. Адарис шагает уверенно, рука его слегка касается моей спины, когда мы поворачиваем за угол, и он выглядит так спокойно, будто идет на обычную прогулку по саду, а не в зал, где, по его же словам, кишат змеи.

— Что с тобой? — спрашивает он вдруг, замедляя шаг. — Только что была готова убить меня мечом, а теперь выглядишь, как будто готовишься к собственной казни.

— Я боюсь, что этот совет — ловушка, Адарис, — выдыхаю я, опуская взгляд. — Хелмар и Дояна хотят убрать тебя, чтобы Дариан сел на трон. Что, если они собираются подстроить, что-то? Попытаются убрать тебя. Нас.

— Не переживай, Элария, они не будут нападать при всех, — отвечает он, почти рассеянно, будто объясняет что-то очевидное. — Люди вроде Хелмара и Дояны предпочитают яд в темноте, а не бой на свету.

Я киваю, чувствуя, как его уверенность немного успокаивает.

Мы подходим к дверям зала Совета, стража расступается, и Адарис толкает створки сам, не дожидаясь помощи. Зал открывается перед нами: высокий сводчатый потолок, по центру стоит большой круглый стол из темного дерева, вокруг него расставлены кресла с резными спинками, а на стенах висят драконы с раскинутыми крыльями, будто готовы сорваться и разорвать любого, кто посмеет усомниться в их силе.

Советники уже здесь, лица строгие, за каждым стоит его хладница — их много, по одной на советника, и еще несколько усмирителей стоят у стен, готовые вмешаться.

Дариан сидит во главе стола. После смерти отца на его лице нет ни тени той мягкой улыбки, которой он встречал меня на обряде избрания. Глаза его смотрят прямо перед собой, но взгляд пустой, как будто он видит не стол, не людей, а что-то за ними — может, гроб, может, лицо отца в последний миг. Хелмар сидит справа от него, Дояна слева.

Я ловлю взгляд Арвеля Дарра, который стоит у дальней стены и тут же отворачиваюсь. Прошло уже две недели с того дня, когда он тащил меня в подземную камеру и бил ремнем, заставляя стоять лицом к стене, повторяя, что хладница не чувствует, не плачет и не убегает, что я должна быть послушной и докладывать ему обо всем, что касается Адариса. С тех пор я избегала его и не ходила по тем коридорам, где могла столкнуться с ним. Не хочу докладывать ему ничего об Адарисе, не хочу быть его глазами и ушами, потому что если он узнает о наших планах, о Сарене, о том, как Адарис учит меня мечу, отец использует это против меня или против него, а я не выдержу еще одного такого «урока смирения».

Адарис занимает место напротив брата, я встаю за его спиной, чуть левее, чтобы видеть его лицо и весь зал.

— Начинаем, — произносит советник Хелмар, поправляя бумаги на столе. — Перед тем, как обсудим престолонаследие, хладницы исполнят свой долг. Заберите лишнее, чтобы решения принимались чистым разумом.

Я напрягаюсь еще до того, как мы сделаем шаг. Это тот самый миг, о котором нам твердили в Ордонансе годами. Тот, ради которого нас ломали, вычищали, учили отличать одно от другого, будто эмоции — это зерно, которое нужно перебрать руками, оставив нужное и выбросив лишнее.

Хладницы поднимают руки почти одновременно. Движения отточенные, одинаковые до дрожи. Я чувствую, как в зале меняется воздух, становится плотнее, холоднее, словно каждый вдох начинает весить больше. Сейчас мы войдем в имфирион своих господ и начнем убирать лишнее: ярость, которая делает решения импульсивными, уберем первой, чтобы не было вспышек гнева за столом; радость или удовлетворение отрежем потому что они размягчают волю, делают человека сговорчивым, когда нужно быть твердым; страх и сомнения вычищим, чтобы не дрожали руки и не метались мысли; даже жалость заглушим, если она мешает принять жесткое решение. А оставим только то, что полезно: холодный расчет, логику, которая позволит видеть ходы наперед; решимость, чтобы не отступать. Это искусство — не сломать человека, а сделать его идеальным правителем или советником на