Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды - Цитианка

— Глубокая, но не до кости, — заключает Хельма. — Камень был тяжелый, но череп цел — повезло, могло быть хуже. Теперь плечо покажи.

Я стягиваю хартан с плеча, морщусь сильнее. Вивиан подходит ближе, жестами показывает «больно?», глаза полны этой детской тревоги, и я киваю слабо, улыбаясь, чтобы успокоить.

Мира подает миску с водой, Хельма смачивает ткань, осторожно промывает рану на голове, потом на плече.

— Мазь с огневицей, — бормочет лекарь, доставая баночку с густой, желтой пастой. — Заживит быстро и не даст воспалиться.

Вивиан смотрит на мазь, глаза ее темнеют, она отводит взгляд, жестами показывает «плохо», но Хельма гладит ее мягко по голове.

— Не бойся, милая. В мази сок разбавленный, безопасный.

Вивиан кивает, садится обратно, но глаза ее все еще тревожные.

Хельма наносит мазь на раны, жжение сначала усиливается, потом уходит, оставляя прохладу, и я выдыхаю облегченно, хотя голова все еще кружится.

— Теперь забинтуем, чтобы все держалось на месте, — бормочет она себе под нос, доставая из сумки лоскут ткани с легким ароматом лаванды. — Сначала голову, девочка. Не вертись, сиди спокойно.

Я киваю, стараясь не двигаться. Хельма накладывает мазь еще раз, тонким слоем, а потом начинают оборачивать ткань вокруг моей головы.

— Принц Адарис… он беспокоился, когда посылал меня, — бормочет Хельма, делая последний виток и затягивая узелок у виска. — Не часто я вижу его таким. Почти никогда.

Я смотрю на нее, удивляясь этой теплоте в голосе, когда она говорит об Адарисе.

— Вы… давно его знаете?

Хельма кивает, не отрываясь от работы: она берёт второй лоскут ткани и переходит к плечу.

— Давно, девочка. Я принимала роды у королевы Лиоры. В ту ночь, когда близнецы появились на свет. Дариан первым родился, кричал громко, был здоровый, а Адарис вторым — тихий, но сильный, будто уже тогда знал, что его ждет. Королева… она увидела его, второго, и отвернулась, назвала проклятым, сказала, что одного наследника достаточно, что второй принесет только беды. Король Ровен решил скрыть его, объявил только Дариана, а Адариса сначала отдали мне на воспитание, потом передали другой няне. Королева никогда не принимала его, даже смотреть не хотела, а Дариан рос в свете, любимый, мягкий, потому что знал — он один, он наследник. А Адарис… он видел это, чувствовал, и эта боль сделала его жестоким. Он не монстр от рождения, девочка, он стал таким, потому что мир сделал его тенью, а тени всегда темные.

Я слушаю, чувствуя, как внутри все холодеет и теплеет одновременно — Адарис, отвергнутый матерью, скрытый отцом, воспитанный как оружие, и эта его музыка… эта печаль в нотах — не маска, а правда, которую он прячет.

Хельма заканчивает бинтовать плечо, легко похлопывает меня по здоровой руке, и только тогда выпрямляется, вытирая руки о чистое полотенце, которое Мира уже держит наготове.

— Спасибо, что рассказали, — шепчу я искренне. — Это… многое объясняет.

Хельма кивает, собирает сумку.

— Береги себя, девочка. И его тоже. Адарис не показывает, но он нуждается в той, кто увидит в нем свет. Вивиан, пошли, оставим ее отдыхать.

Девочка кивает, подходит ко мне, жестами показывает «выздоравливай». Как только дверь за ними закрывается, Мира подходит ближе, берет порванный плащ с пола, складывает его аккуратно, хотя ткань в крови и грязи.

— Госпожа, вам нужно отдохнуть. — Она ставит плащ на полку, подходит и наливает воду в стакан, протягивает мне. — Выпейте, это поможет. Я добавила мелиссы, чтобы успокоить нервы. Вы такая бледная.

Я беру стакан, чувствуя, как тело ноет от ушибов, пальцы дрожат, вода прохладная, с легкой горечью трав. Делаю глоток, ставлю стакан на столик, и смотрю на Миру, которая все еще стоит, не зная, куда девать руки.

— Спасибо. Ты права, мне нужно отдохнуть. Иди Мира. Я… я хочу побыть одна.

Она неохотно кивает, бормочет что-то о компрессе на ночь и выходит, дверь за ней закрывается с мягким щелчком, оставляя меня в комнате с дрожащим светом лампы и с горьким запахом огневицы, который все еще висит в воздухе.

Я медленно поднимаюсь с края кровати, подхожу к зеркалу, опираясь на столик, чтобы не упасть. В отражении вижу себя — бледную, с усталыми глазами, высохшими губами. Рана пульсирует, но это не самое плохое. Самое плохое — слова Хельмы, которые эхом отдаются в голове, не давая покоя.

Адарис… отвергнутый с рождения, скрытый, как ошибка, которую нельзя показывать. Королева отвернулась от него, король использовал как оружие, брат рос в любви и заботе. И эта боль… она выковала из него того, кем он стал — холодного, жестокого, с маской, под которой прячется раненый мальчик, так и не узнавший материнской ласки.

И его музыка… те ноты, что лились из рояля, — они были отчаянным криком, которого одинокий принц никогда не издаст вслух.

* * *

Едва я успеваю надеть сорочку, как дверь вдруг с грохотом распахивается, ударяясь о стену, и Адарис врывается внутрь. Он сжимает девушку за шею — той самой служанки, которая напала на меня, лицо ее перекошено от боли и страха, слезы текут по щекам, платье порвано, она бьется слабо, но он толкает ее в спину с такой силой, что она падает на колени передо мной.

— На колени, — рычит он, голос низкий, полный этой холодной ярости, которая бьет волной его имфириона. Он подходит к ней, дергает за волосы вверх, чтобы она смотрела на меня снизу, глаза ее полны ужаса. — Смотри на ту, кого ты посмела тронуть камнем и ножом, резать, как животное, и проси прощения, пока я не сломал тебе шею за эту дерзость, медленно, чтобы ты почувствовала каждую секунду.

Девушка громко всхлипывает, тело ее дрожит, слезы капают на пол, лицо искажено болью в смешанной с отчаянием.

— Простите… — хрипит она наконец. — Простите, госпожа… я не хотела… простите!

Адарис холодно смотрит на нее сверху вниз, дергает волосы сильнее, так, что она вскрикивает.

— Не хотела? — шипит он, рука его поднимается, хватает ее запястье, выворачивает резко, сустав хрустит, ее тело изгибается от боли. — Ты бросила камень в голову моей хладнице, резала ножом, хотела убить и говоришь «не хотела»? Проси прощения как следует!

Девушка рыдает громче, тело бьется в его хватке, слезы на лице, но она хрипит сквозь боль.

— Простите… пожалуйста… простите меня… я