Грешные помыслы - Ана К. Блэклейс

Я готова к тому, что он прикажет мне остановиться, но он этого не делает. Может быть, у него больше нет сил, хотя в такое трудно поверить, когда речь идет о Присте Уорде. В то же время, его капитуляция вряд ли похожа на осознанный выбор. Будь у него выбор, он бы не сжимал мое лицо рукой, настолько огромной, что она могла бы раздавить мой череп. Его прикосновение — разительный контраст с тем, как брутально он обращается с оружием или плетью; его большой палец медленно и благоговейно ведет по контуру моих губ, пока все остальное его тело напряжено до предела.

Его дыхание теперь прерывистое, контроль ускользает, как песок сквозь пальцы, и я знаю — я знаю, — что это опасно. Он опасен. Но я не отстраняюсь. Напротив, моя рука продолжает свой спуск, очерчивая жесткие линии его пресса, впитывая жар его кожи.

На его челюсти дергается мускул, хватка едва заметно усиливается, но он все еще не останавливает меня. Вместо этого его голова опускается ниже, его дыхание опаляет мои губы, и в этот миг я осознаю: он не сдается. Он покоряется.

Его сдержанность — это нечто умирающее между нами, истекающее кровью в том пространстве, которое мы отказываемся сократить. Его глаза, темные и грозовые, мечутся между моими глазами и губами, и на мгновение кажется, будто мы оба ждем, кто из нас сломается первым. Кто поддастся. Кто уничтожит то, что осталось от черты, которую мы никогда не должны были пересекать.

Глава 12

Ее губы замерли в миллиметре от моих; одна ее рука дрожит в моей хватке, а другая опустилась к моему прессу под действием адреналина, бушующего в ее теле. Она даже не осознает этого. Она думает, что хозяйничает здесь, совершенно не понимая, какой уязвимой выглядит в этой тонкой белой сорочке, с затвердевшими сосками, просвечивающими сквозь ткань, с распущенными кудрями и этими мечтательными огромными глазами, устремленными на меня. Как эта хрупкость заводит меня, какие темные стороны моей души она пробуждает.

Эта женщина открыла во мне ту часть, которая должна была сгореть в аду. Мои чувства к ней — нужда, пропитанная желанием и чем-то, что я боюсь называть, — лишь доказывают, что я монстр. Она здесь, растворяется в моей боли, в то время как все, о чем я могу думать, — это как осквернить ее невинность и посягнуть на ее девственность.

Все мое тело напрягается, когда я решаюсь на последнее усилие, на которое еще способен.

— Мы должны остановиться, Хейли.

Она иронично вскидывает бровь.

— Ты хочешь, чтобы я остановилась?

— То, чего хочу я, не имеет значения. Важно лишь то, чтобы ты спаслась. — Я закрываю глаза, надеясь, что если я не буду ее видеть, мне будет легче оттолкнуть ее. Но ее аромат лавандового масла воскрешает воспоминания об исцелении, об угасающей боли и растущей тоске. В тот миг, когда она прижимается всем телом ко мне, мы оба потеряны.

— Если ты боишься проклятия, тогда пусть это будет моим грехом.

С этими словами ее пальцы скользят под пояс моих спортивных штанов, и мои глаза распахиваются.

— Хейли, — ее имя звучит как мольба, мой голос сорван, но это лишь вызывает порочную улыбку на ее губах. Ее рука ныряет глубже, пальцы касаются набухшей головки моего члена.

Это ощущение — чистый огонь. Я едва сдерживаю стон наслаждения, стиснув зубы. Но когда она опускается ниже, обхватывая рукой основание, одного выражения ее лица почти достаточно, чтобы я кончил.

— Господи Иисусе, — шепчет она, пока я, как псих, смотрю на нее, не мигая.

Она ведет рукой вверх по всей длине — слишком порывисто, слишком сухо, исследуя мои размеры, но это она, и ничто в мире не ощущалось лучше. Тот факт, что это, очевидно, первый настоящий член, к которому она прикоснулась в жизни, добавляет остроты этому интимному опыту. То, что он оказался огромным, меня не удивляет. Меня и раньше называли «уродством». Мой член считали той частью тела, которая идеально соответствует моей чудовищной личности.

Медленно взгляд Хейли скользит вниз, туда, где ее маленькая ладонь обхватывает меня сквозь ткань. Она цепляет свободную руку за пояс и толкает штаны вниз, обнажая мою испещренную шрамами эрекцию. Ее рот приоткрывается от изумления.

Если другие части моего тела можно назвать красивыми, то мой член — нет. Даже в своем первозданном виде он никогда не был гладким; он был жилистым, толстым и диким на вид. Тонкие, едва заметные шрамы пересекают ствол — напоминание о наказании Отцов Кузницы за желание, которое я никогда не должен был испытывать. С каждым надрезом на коже дисциплина вплавлялась в мою сексуальную природу, не зная колебаний до того самого дня, пока мои глаза не упали на снимок Хейли Сент-Патрик.

— Боже мой, что они с тобой сделали? — ее голос надламывается, но боль, сочащаяся из этого надлома, становится бальзамом для всех моих израненных мест.

Я откидываюсь на пятки, позволяя ей спустить штаны до самых яичек, не отвечая на вопрос, а позволяя шрамам самим рассказать свою историю. Ее реакция — смесь негодования и страха — удовлетворяет окончательно пробудившегося во мне монстра. Я сжимаю плеть в руке, повинуясь другому вбитому в меня импульсу: наказать тело прежде, чем наслаждение возьмет верх. Сохранить контроль любой ценой.

Но контроль потерян окончательно, когда Хейли наклоняется — быстро, словно боясь упустить шанс, — и обхватывает своим горячим маленьким ртом головку, плотно смыкая губы на рельефе под венцом.

— Хейли. — Я судорожно втягиваю воздух, ошеломленный ощущениями. Мой взгляд метнулся к деревянному кресту над кроватью, но то, что я вижу, — это не Господь. Это Отцы Кузницы, взирающие на нас с осуждающим хмурым выражением лиц.

В этот раз они не производят прежнего эффекта. Ради этой женщины я бы самого Люцифера прибили к кресту. Я смотрю вниз на эту копну густых карамельных кудрей; она начинает ритмично двигаться вверх-вниз, преодолевая небольшие расстояния и едва заглатывая половину, прежде чем начинает задыхаться.

Хейли бесконечно далека от мастерства в минете, но она делает это с чистейшим восторгом. Одной маленькой ладонью она обхватывает мои яйца, другой крепко держит основание ствола, а ее язык медленно водит вокруг венца. На разных заданиях я позволял другим женщинам делать это — некоторые из них были