В пятьдесят первая любовь вернулась врагом - Андрей Левинский

Оксана показала, какие номера свободны. Осмотр занятых мы заранее согласовали с гостями. Я шла рядом и на каждом шагу хотела объяснить больше, чем меня спрашивали.

— Вот здесь мы окно потом расширяли. Солнце утром…

Павел Николаевич записал что-то в планшете.

— Документы на изменения есть в переданном комплекте?

— Елена должна была приложить. Я проверю.

— Хорошо. А отопление в этом крыле общее?

Я ответила. Он поблагодарил и пошёл дальше.

Ему не было дела до того, сколько раз я представляла здесь утреннее солнце, пока мы строились. Он не грубил и не торопился. Именно это и пугало: человек мог внимательно осмотреть мой дом, записать всё необходимое и не полюбить его.

В детской я подняла с пола забытый кубик. Оценщик попросил показать окно, я отодвинула штору. На подоконнике осталось светлое пятно от коробки с карандашами.

— Эту комнату тоже сдавали? — спросил он.

— Нет. Здесь внуки жили.

Он кивнул и сделал пометку.

Я сжала кубик. На одной грани был нарисован слон; возле его уха дерево было погрызено. Почему-то захотелось сказать, что это Семён постарался, ещё маленький. Но Павлу Николаевичу это было ни к чему.

На веранде он попросил показать выход в сад и уточнил границы участка. Я принесла папку, которую подготовила заранее. Он разложил листы на столе, придержал угол телефоном, чтобы не поднимало ветром.

— Вы можете хотя бы примерно сказать цену? — спросила я.

— Сейчас — нет. Мне нужно сопоставить документы, характеристики и предложения по рынку. И ограничения учесть в отчёте. Я не хочу назвать вам цифру, от которой потом придётся отказываться.

— А если я захочу продать быстро?

Он поднял глаза.

— Это отдельное условие. В задании у нас его нет. Вы хотите изменить?

— Нет, — сказала я слишком быстро. — Нет. Не хочу.

Павел Николаевич вернулся к листам. Через несколько минут я смогла разжать ладонь и положила кубик на подоконник.

Когда оценщик уехал, Оксана вышла ко мне с двумя кружками.

— Я вам тоже налила. Сахар сами.

Мы сели на ступеньки. Было жарко; чай пить не хотелось, но держать кружку оказалось приятно.

— Вы насовсем закрываетесь? — спросила она.

— Не знаю. Пока доработаем то, что есть.

— Я гостям ничего не говорила про продажу.

— И не надо. Продажи нет.

Она кивнула. Мы помолчали.

— Я сегодня у себя на новом месте была, — сказала Оксана. — Форму примеряла.

— Какую?

— Жилет и юбку. Жилет нормальный, юбка как на бабу для чайника. Сказали, перешьют.

Я засмеялась.

— Следи, чтобы не за твой счёт.

— Уже спросила.

Я посмотрела на неё. Загорелые колени, пластырь на пальце, чашка с нарисованным лимоном. Мне вдруг очень захотелось сказать, чтобы она осталась, что я сейчас всё придумаю, найду деньги, а эту дурацкую юбку пусть носят сами.

— Хорошо, что спросила, — сказала я.

Оксана допила чай и встала. До её ухода оставалось четыре дня.

Я отнесла кружки на кухню. В сумке завибрировал телефон.

Даша написала: «Я ответила Антону. Сказала, что документы видела. И что объяснение про подпись всё равно дам».

Я перечитала сообщение и положила телефон рядом с раковиной. Потом снова взяла.

Набрала: «С адвокатом?»

Ответ пришёл почти сразу: «Да. Мам, я не одна».

Глава 30. Не вырезая никого

Кирилл перевёл деньги утром, без звонка.

Тринадцать тысяч. В сообщении написал: «Остаток. Всё».

Я проверила перевод, потом достала листок, на котором записывала его долг. Сорок две тысячи, шестнадцать, ещё тринадцать. Последняя сумма была обведена карандашом. Я зачеркнула её и написала сыну, что деньги получила.

Он ответил: «Вечером заеду. Фото привезу».

За два дня, прошедших после приезда оценщика, я успела трижды подумать, что не стоило просить Кирилла печатать этот снимок. Можно было самой отнести файл, не ставить сына в неловкое положение. Но отменять просьбу теперь значило опять сделать вид, что я его от чего-то оберегаю.

Я отложила телефон и открыла платежи.

Четыре тысячи ушли второму гостю, который отменил бронь. Ещё восемь — Оксане. Именно столько оставалось от просроченной зарплаты, которую мы сверили. Тысяча от Кириллова перевода пока осталась у меня.

Я не стала искать, кому бы её немедленно отдать.

Оксана подошла к стойке, увидела сообщение на телефоне и остановилась.

— Это весь тот остаток?

— Да. Проверь.

Она открыла сохранённую фотографию расчёта.

— Всё сходится.

— За последние дни и окончательный расчёт бухгалтер посчитает к твоему уходу. Это отдельно.

Оксана убрала телефон. Я ждала облегчения, какого-нибудь большого, заметного. Вместо этого она спросила, кому отдать ключи послезавтра.

— Мне, — ответила я.

— И журнал я вам оставлю. Там два поставщика перезванивать должны.

— Хорошо.

Она ушла наверх с чистыми полотенцами. Я посмотрела ей вслед и поняла, что задержкой зарплаты хотя бы могла объяснять, почему каждое утро думаю об её уходе. Теперь долга за тот период не было, а расставаться всё равно не хотелось.

Я позвонила бухгалтеру, подтвердила оба платежа и попросила не откладывать окончательный расчёт до последнего часа. Потом внесла в список оставшихся расходов оплату оценщика. Отчёта ещё не было; Павел Николаевич собирался закончить его после проверки документов. Заказ у Татьяны не отменял остальных обязательств, и мне больше не хотелось делать вид, что одного удачного заработка хватит на всё.

Даша приехала после обеда одна.

Я как раз вытирала столы на веранде. Дочь постояла в дверях, потом взяла вторую тряпку.

— Чистая, — сказала я. — Только полоскать надо.

— Вижу.

Мы прошли вдоль столов. На последнем кто-то оставил липкий круг от сока. Даша накрыла его мокрой тряпкой и подождала, пока размокнет.

— Я заявление подписала, — сказала она.

Я замерла возле стула.

— Какое?

— На развод. Адвокат готовит подачу. И объяснение про твою подпись подписала. Она передаст, куда нужно.

Я поставила стул на место. Ножка задела ступню, но я почти не почувствовала.

— Ты сама этого хочешь?

Даша посмотрела на меня.

— Мам, я сама к ней пришла.

— Я не про адвоката.

Она опустила глаза на стол и сильно провела тряпкой по липкому пятну.

— Я хочу, чтобы ничего этого не было. Чтобы он заехал за мной, мы купили арбуз и пошли домой. Вот этого я хочу.

Я стояла рядом, не решаясь прикоснуться к ней.

— Только если я ещё раз промолчу, ничего не исправится, — сказала дочь. — Я всё равно за тебя расписалась. Это уже не отменишь.

— Поняла.

Я взяла у неё тряпку. Пятно уже оттёрлось, она продолжала тереть чистое место.

— Сядь.

Мы сели за тот же стол. Даша сняла с запястья резинку, собрала волосы, снова распустила. Я вспомнила,