В пятьдесят первая любовь вернулась врагом - Андрей Левинский

на экран и чувствовала, как нелепо звучит моя обида. У Зои Григорьевны нет своей квартиры, у меня арестован счёт, а я расстроилась, что муж вырезал меня из фотографии, где я стояла с другим мужчиной.

Только расстроилась я не из-за картинки.

— Я столько лет думала, что он не хотел тебя видеть даже на снимках, — сказала я. — Что выбросил бы всё, если бы нашёл.

Алексей не ответил.

Я открыла на телефоне полную фотографию и положила между нами.

— А он сохранил.

— Сохранил, — повторил Алексей.

— И сюда поставил.

С веранды было видно окно моего кабинета. Там висел другой снимок: я с блюдом, Виктор у мангала. Я хорошо помнила, как он тогда велел всем собраться, сам отступил на полшага, чтобы влезли гости. Любил, чтобы люди были на фотографии. Чтобы потом показывать: вот сколько нас.

Я опустила глаза.

— Я уже не понимаю, где у нас было настоящее.

Я закрыла ноутбук. В тёмном экране отражались две чашки и полоска света над нашими головами.

— Ты тогда сказал, что уезжаешь в понедельник. В семь утра, — произнесла я. — Я до сих пор помню время.

Алексей повернулся ко мне всем корпусом.

— Помню.

— Мне было семнадцать. У мамы нога в гипсе, документы в техникум поданы. А ты говорил: чего ты боишься, поедем, там разберёмся. Мне казалось, ты зовёшь, потому что ещё не знаешь, сколько со мной будет возни.

Тридцать три года назад мы стояли у этой же реки, только веранда была другой: у лодочной станции, под выцветшим полосатым тентом. Алексей рисовал пальцем на мокром столе дорогу до общежития. Объяснял, что место найдётся. Я спрашивала, где буду учиться, а он сердился: разве это самое главное? Мне нравились его руки, голос, то, как он говорил «мы». И всё сильнее хотелось домой, где было понятно, куда поставить мокрые босоножки.

— Я думал, если любишь, поедешь, — сказал он. — Очень удобная мысль. Тебе всё бросить, мне — ничего.

— Я могла попросить остаться. Или сказать: давай через год. Но ждала, что ты сам догадаешься. Потом сказала: «Значит, езжай».

— А я услышал, что тебе без меня лучше.

Он поправил чашку, стоявшую слишком близко к краю. Я помнила, что было после той ссоры. Виктор приехал с лекарствами для мамы, отнёс продукты на третий этаж. Не звал никуда. Сел чинить ножку табурета и спросил, купила ли я тетради к сентябрю. В его присутствии можно было устать, испугаться, попросить подождать.

Я влюбилась не сразу. Сперва испытала огромное облегчение. Его я и приняла за доказательство, что выбрала правильно.

— С Виктором мы сблизились уже после твоего отъезда, — сказала я. — Даша родилась почти через три года. Мы расписались уже с ребёнком на руках. Я любила его. И всё равно иногда думала о тебе. Стыдилась этого больше, чем наших ссор с мужем.

— Тебе не надо передо мной оправдываться.

— Это я себе говорю. Чтобы не выдумать теперь, будто тридцать с лишним лет меня только обманывали и я ни разу ничего не выбирала.

Он опустил взгляд на полную фотографию. Виктор удержал тот августовский миг, надписал его много лет спустя, показал сопернику как доказательство победы. Потом из того же снимка сделал доказательство делового доверия. В обоих случаях удобнее было решить за нас, что именно на фотографии происходит.

— Вот с чего всё началось, — сказала я. — Он тогда решил, что должен меня получить. А я решила, что с ним мне никогда не придётся бояться. Каждый придумал своё. Тебя мы даже не спросили.

— Я тоже никого не спросил. Сел в поезд.

— А через двадцать один год опять пришёл и сказал: выбирай, кому верить. Тебе или мужу.

— Да.

Я провела ладонью по крышке ноутбука.

— Двенадцать лет назад я выбрала привычную жизнь. Ты кричал про бумаги, а я слышала, что придётся признать: я не знаю, на что живёт моя семья. Проще было выставить тебя.

Он сидел рядом. Сейчас мне было пятьдесят, ему пятьдесят четыре. У меня имелись свой дом, профессия и взрослая дочь, которая боялась мужа. Ни одного из этих обстоятельств не было у семнадцатилетней девочки на пристани. Я больше не могла оправдывать все свои решения её испугом.

Алексей сжал мою руку.

— Хорошее у вас тоже было, — сказал он.

— Ты не знаешь.

— Не знаю. Прости.

Я посмотрела на него. Он убрал руку, но я поймала её и положила себе на колено.

— Не уходи в другую крайность. Я не прошу молчать.

— А я не знаю, что тебе сказать про мужа.

Он произнёс это без злости, почти устало. И я наконец поняла, в какое невозможное положение опять его поставила.

— Ничего не надо, — сказала я. — Побудь со мной.

Мы посидели молча. Потом я рассказала, как Виктор учил Кирилла завязывать галстук. Сын собирался на школьный праздник, злился, хотел просто надеть свитер. Виктор сел рядом с ним на пол, перед зеркалом шкафа, и завязал галстук у себя на шее, чтобы Кирилл повторял.

Алексей слушал. Я боялась, что он отстранится, но он только спросил:

— Научился?

— Тогда — нет. Они в итоге готовый узел через голову надели.

Я засмеялась и сразу заплакала. Совсем тихо, так что сначала сама не поняла, почему стало мокро на щеках.

Алексей подал мне бумажную салфетку. Я промокнула лицо и прижала её к глазам.

— Я не хочу его ненавидеть целиком.

— Не надо целиком.

Больше он ничего не добавил. Я посидела, прислонившись к нему, пока не смогла нормально вдохнуть. Он ушёл ближе к десяти; я проводила его до калитки и перед сном больше не открывала ноутбук.

Утром Елена позвонила сама. Сказала, что передала сопоставление Игорю. Нужно выяснить, когда и кому раздавали именно эту версию буклета. Сама фотография ничего не говорит о том, кто был партнёром и за что отвечал.

— Я не собираюсь по картинке назначать виноватого, — сказала я.

— Я знаю. Но сегодня вам может захотеться найти одно объяснение всему. Его пока нет.

После разговора я не стала снова открывать буклет. Позвонила Кириллу.

Он ответил не сразу, на заднем плане гудело что-то электрическое.

— Мам, у меня съёмка. Что-то срочное?

— Нет. Мне фотографию напечатать нужно. Старую, с телефона. Ты потом посмотришь, получится нормально?

— Скинь. Вечером посмотрю.

Я отправила полный снимок. Почти сразу появились две галочки, но ответа не было.

Минут через десять сын написал: «Это тот самый?»

Я ответила: «Да. Ничего обрезать не надо».

Он больше ничего не спросил.

После обеда я завезла Даше Семёнов носок. Она открыла дверь с мокрыми