В пятьдесят первая любовь вернулась врагом - Андрей Левинский

— Антону сказала?

— Да.

— И что он?

— Спросил, зачем я хочу его утопить. Сказал, он ради нас работал, а мы…

Даша махнула рукой.

— Потом перезвонил. Спросил, во сколько детей завтра забрать. Договорились.

Я смотрела на мокрую тряпку, которую положила возле себя. С неё на пол капала вода.

— А я что должна сказать про апрель? — спросила я. — Меня будут спрашивать.

— Что было.

— Я не разрешала подписывать за меня.

— Знаю.

Дочь ответила сразу, но по её лицу я увидела, сколько ей это стоило.

— Даш, я не хочу, чтобы тебя…

— Я тоже не хочу. Очень не хочу.

Она закрыла лицо ладонями, посидела так и опустила руки.

— Только не придумывай теперь, что ты разрешила. Я потом всю жизнь буду ждать, когда это опять вылезет.

Я потянулась к ней и обняла. Даша сначала сидела прямо, потом уткнулась мне в плечо.

— Я на тебя ещё сержусь, — сказала я в её волосы.

— Знаю.

— Но я тебя не брошу.

Она прижалась ко мне крепче. Мы сидели так долго, пока за калиткой не зазвенел велосипедный звонок. Вернулись гости с прогулки. Даша выпрямилась, быстро вытерла лицо и спросила, не красный ли у неё нос.

— Красный, — сказала я. — Но это жара.

— Ага. Жара.

Она засмеялась сквозь слёзы. Я дала ей сухую салфетку и пошла открывать калитку.

К вечеру позвонила Лариса.

— Ты завтра во сколько освобождаешься?

— Не знаю. У нас с Еленой в десять рассмотрение по ограничениям на счёте. Насчёт денег на выплаты.

Лариса помолчала.

— Я вообще-то хотела тебя к моей парикмахерше вытащить. На четыре место освободилось.

Я провела рукой по волосам. За последние дни я либо собирала их в хвост, либо просто закалывала чем придётся.

— Давай в другой день.

— Давай. Я тогда сама пойду, давно пора. Только ты не пропадай. Позвони после суда. Как бы ни закончилось.

Я обещала. Елена ещё утром напомнила о времени и о том, что обсуждать будут конкретные ограничения и подтверждённые расходы, а не заканчивать весь наш спор за один день. Два сделанных сегодня платежа я уже ей отправила, чтобы в документах не оставалось старых сумм.

Мне было страшно. Я пыталась понять, чего именно боюсь больше: услышать отказ или разрешить себе надеяться и потом опять оказаться у разбитого корыта.

Я открыла в телефоне камеру, посмотрела на свою чёлку и написала Ларисе: «Ты права. На следующей неделе запиши меня». Она прислала в ответ большой палец и тут же уточнила: «Только сама себе ничего не отрезай». Я убрала телефон и пошла искать расчёску.

Кирилл приехал ближе к восьми. Привёз плоский бумажный конверт и долго искал, куда его положить: на кухонном столе резали овощи, на стойке лежали документы гостей.

— Давай сюда, — сказала я и протянула руки.

Он отдал конверт.

Внутри были две копии, побольше и поменьше. Обе целые. Мы с Алексеем стояли на пристани, я смеялась, держась за его руку. На бумаге фотография выглядела теплее, чем на экране, и немного бледнее. Снимок не выглядел новым, и я этому обрадовалась.

— Я сильно не правил, — сказал он. — Только царапины кое-где убрал. На маленькой почти не видно.

— Спасибо.

— Ты сама говорила, не обрезать.

— Я помню.

Он переступил с ноги на ногу.

— Мам, мне всё ещё не нравится.

Я подняла глаза.

— Я знаю.

— Но фотография твоя.

Я положила конверт на свободный край подоконника и обняла его. Кирилл сначала стоял неподвижно, потом неловко похлопал меня по спине.

— Только не плачь, — сказал он. — А то я не знаю, что делать.

— Я сегодня уже плакала. Хватит.

Он отстранился, внимательно посмотрел на меня, но спрашивать не стал.

— Деньги дошли?

— Дошли. Ты больше мне не должен.

Сын кивнул. Плечи у него будто немного опустились.

Я хотела рассказать, куда перевела деньги, но удержалась. Он вернул долг; ему не требовался отчёт о том, насколько полезным оказался этот поступок.

— Есть будешь?

— Немного. Мне ещё монтировать.

Я достала тарелку. Кирилл сам взял хлеб, сел к столу и начал рассказывать, как на съёмке сломался пульт от кондиционера. Заказчик предлагал выключить его через щиток, но никто не мог понять, за какой автомат он отвечает. В результате в кадре все улыбались в куртках.

Я слушала и смеялась в нужных местах. Иногда невольно поглядывала на конверт у окна. Кирилл это заметил, но продолжал рассказывать.

Когда сын уехал, я нашла пустую рамку в шкафу с подарочными пакетами. Стекло пришлось вымыть: в углу прилипла старая наклейка.

Маленькая фотография подошла. Я поставила её в своей комнате, на полку возле книг. Не на место другого снимка — там раньше стояла пустая вазочка.

Алексею отправила фотографию полки. Он ответил не сразу, потом позвонил.

— Кирилл напечатал?

— Да.

— Хорошо получилось.

Я посмотрела на наш снимок.

— Ты можешь завтра приехать? После того, как я вернусь из суда.

— Могу. Позвонишь?

— Позвоню. Только я не знаю, с каким настроением вернусь.

— Всё равно позвони.

Я села на кровать, держа телефон возле уха. Внизу Оксана закрывала шкаф с бельём; кто-то из гостей попросил ещё одно полотенце. Завтра уедут последние из тех, чьи брони мы подтвердили раньше. Послезавтра Оксана отдаст мне ключи.

Я посмотрела на часы и завела будильник. Потом достала из шкафа блузку для завтрашнего дня.

На фотографии мы с Алексеем всё ещё были молодыми. На стекле поверх моего лица отражалось сегодняшнее — с усталыми глазами и складкой у рта. Я чуть передвинула рамку, чтобы не бликовала, и оставила её на виду.

Глава 31. Не всё сразу

В суд я приехала на двадцать минут раньше и всё равно решила, что опоздала. Елена уже стояла у окна в коридоре и разговаривала с Игорем Михайловичем. Увидев меня, она показала на свободное место рядом с нашей папкой.

— Садитесь. Паспорт далеко не убирайте.

Я села, поставила сумку на колени. В ней лежала бутылка воды, но доставать её почему-то было неловко.

Игорь закончил разговор и поздоровался со мной. Ни пониженного голоса, ни особого взгляда. Я вдруг поняла, что приготовилась именно к этому: к осторожности человека, который теперь знает, с кем я сплю.

Он спросил только:

— Вчерашние платежи у вас в приложении видны?

— Да.

— Хорошо. Копии мы получили.

С другого конца коридора шла Надежда Андреевна. На ней была светлая кофта, застёгнутая до верхней пуговицы, хотя в здании было душно. Она