Рождественский Грифон - Зои Чант

Так же, как и он не знал, как доверять ей, когда они впервые встретились.

Он обнял Дельфину одной рукой за плечи, другой обыскивая карманы в поисках чистого носового платка. Но как бы крепко он ни держал ее, ему казалось, что он теряет ее из виду.

Площадь перед отелем была весело украшена к Рождеству. Отель выходил на главную площадь Pine Valley, эпицентр всей той рождественской суеты, от которой Хардвик сбежал всего несколько дней назад. Сегодня это место было почти полностью пустынным. Единственным признаком жизни была белая птица, усаживавшаяся на ветке дерева.

Гирлянды мерцали в витринах магазинов, блестящий мишура была обмотана вокруг каждого фонарного столба и провода. В центре площади жались друг к другу несколько рождественских елок, окруженных запертыми фуд-кортами и брошенными столиками для пикника, украшенными наподобие саней Санты.

Это был город-призрак, который Хардвик представлял себе, когда Джексон впервые рассказал ему о Pine Valley, и это было самое унылое зрелище, которое он когда-либо видел.

Дельфина что-то пробормотала себе под нос и выскользнула из объятий Хардвика. Она отошла от него. Его рука бессильно упала вдоль тела.

Она не смотрела на него с тех пор, как они вышли из здания. Он не мог ее раскусить. Она была слишком хороша в том, чтобы скрывать правду в языке тела. В зимней куртке, с меховым капюшоном, скрывавшим наклон ее головы, и стеганой тканью, маскировавшей положение ее плеч и спины, она была чистым листом.

Грифон Хардвика отчаянно пытался соединиться с ней. Он распростер крылья вокруг сияющей связи пары в груди Хардвика, словно кто-то пытается защитить пламя свечи от ветра. И он делал резкие, клюющие движения в сторону самого Хардвика, побуждая его пойти к ней.

Он был слишком напуган, чтобы двинуться с места.

Когда он думал о том, чтобы позвать ее, у него пересыхало в горле. Каждый вдох, казалось, охлаждал все его тело, а тишина, воцарившаяся после криков в столовой для завтрака, звенела в ушах.

Скажи что-нибудь, сказал он себе. Ради бога, сегодня Рождество, и ты только что видел, как ее семья разрывается на части. Скажи что-нибудь!

— Дельфина…

— Они лгали?

— Что?

Голос Дельфины был слегка приглушен.

— Там, в комнате. Все, кто кричал. Мои бабушка с дедушкой, Пебблс… они лгали?

— Нет. — Плечи Хардвика обвисли.

Дельфина коротко и сдавленно хмыкнула, проведя ладонью по лицу. Она все еще смотрела в сторону, но Хардвик уже начинал складывать два и два. Ее нарочито ровное дыхание. Влажный оттенок в голосе.

— Ты плачешь, — сказал он глупо.

Дельфина икнула.

— Я не… да, но это просто… — Она подняла обе руки к лицу и с досадливым вздохом опустила их. — Я много ожидала, но точно не этого.

Правда в этих семи словах заставила зубы Хардвика ныть.

— Прости меня, — сказал он. — Я должен был лучше защитить тебя. Я искренне сказал твоему деду, что я из тех, кто помогает людям. Я думал, что помогаю тебе, просто находясь рядом, но мне следовало увидеть риск. Ты же говорила, что хочешь…

— …я хотела перестать чувствовать, как чужие ожидания давят на меня. То, как они лепят из меня кого-то, кем я не являюсь. Или, может быть, не являюсь. — Она обхватила себя руками, не отрывая взгляда от рождественских елок. Воцарилась долгая, ледяная тишина. — Я не знаю, хотела ли я этого теперь.

— Дельфина, мне так жаль. Я…

— Нет. — Она обернулась. Ее глаза были красными, и на щеках остались следы слез, которые она еще не вытерла, но выражение ее лица было решительным. — Я не злюсь на тебя. Я не… я даже не знаю, злюсь ли я на Вэнса и Андерса. Я… злюсь на себя.

— Это даже хуже, — прорычал он, и она фыркнула.

— Я была такой идиоткой. Я думала, что делаю это ради своей семьи. Ради… ради фамилии Белгрейв, или что-то в этом роде. Это то, что я себе говорила. Годами! А теперь все это выплыло наружу, и все это было ложью. Я подставила близнецов, позволила им угодить прямо в дедову ловушку. Это моя вина. Я все это время думала только о том, как спасти себя, даже не задумываясь, через что им придется пройти. И мне наплевать, что там говорят моя бабушка или дед, или тети с дядями, только…

Она замолчала, и ее глаза наполнились слезами. Он тут же притянул ее к себе, и она прильнула, вжавшись всем весом, словно желая, чтобы его объятия поглотили ее целиком.

— Мама смотрела на меня так, будто я разбила ей сердце. Она даже ничего не сказала. Я знаю… я знаю, что я лгала им все это время. Я знаю это. Я просто…

Она уткнулась лицом в его грудь.

— Я не ожидала, что со всеми остальными будет так… не больно, а с ней — так невыносимо, — горестно проговорила она. — Я хочу… я всегда хотела, чтобы то, кто я есть, оказалось неправдой. Потому что это значит, что все, за что она и папа боролись, когда были вместе, в итоге оказалось ошибкой. Их союз не обернулся волшебным хэппи-эндом. Папа умер, а я… я даже не настоящая Белгрейв. Даже если близнецы — да, я… я сломанная. И я хотела… я так хотела…

Она вцепилась в него, и в каждом слове звучали отчаяние и голая правда. Сердце Хардвика ныло за нее. Он хотел спасти ее, но как можно спасти ее от этого?

Его грифон напрягся, пытаясь найти намек на неправду в том, что она говорила. Ничего. Дельфина говорила правду, как он и хотел, и это разбивало ему сердце.

Все ее ложь была, в конечном счете, чтобы защитить себя. И она даже не осознавала этого.

— Я хотела, чтобы моя мама все еще любила меня, даже если бы никто другой не любил. Как она может? То, как она смотрела на меня. Ей стыдно за меня. Мне стыдно за себя.

— О, милая. Мне не стыдно за тебя.

Голова Дельфины резко поднялась. Она уставилась куда-то мимо Хардвика, и он развернулся, по-прежнему прикрывая ее своим телом, чтобы увидеть, кто сказал эти слова.

Это была ее мать. Сара Белгрейв, с ее глазами-глазами домашней кошки, которая, должно быть, выскользнула за ними следом на бесшумных, кошачьих лапах. Прямо за ней стояли близнецы. Он и не думал, что они вообще способны на