(не) Возможный союз бывших - Дарья Редьяр

— Я хочу услышать эту историю от тебя. Лично.

Она отходит к изящному столику, берет перо и начинает что-то быстро писать. Через минуту протягивает листок.

— Вот. Это расписка, по которой я обязуюсь вернуть тебе деньги, даже с небольшими процентами. Конечно, не в этом месяце, но в скором времени.

Я беру лист, смотрю ей в глаза — той, кого невольно предал, — комкаю бумагу и бросаю на пол.

— Ты пришла сюда, думая, что я потребую от тебя телесной близости. Ты была готова расплатиться телом. Но почему же ты не хочешь немного приоткрыть свою душу? Ты бежишь от душевной близости. Почему?

— Катись в пекло с душевной близостью! — не в силах сдерживать эмоции, всхлипывает она. — Однажды я пустила тебя в свою душу и сердце — и получила предательство!

— Правильно, милая. Кричи, ругай меня, выскажи все, что наболело, — говорю я и, подойдя, обнимаю дрожащую нессу. Она всхлипывает, уткнувшись мне в грудь, и я чувствую, как ее тело содрогается.

Она такая маленькая, такая хрупкая — и такая сильная. Сколько же ей пришлось пережить одной? Сколько ночей она плакала в подушку, пока я купался в лучах чужой любви и лжи?

Я подхватываю ее на руки, беззащитную и плачущую, укладываю на кровать и сам ложусь рядом, не разжимая объятий. Тихие всхлипы разрывают мою душу на миллион мелких кусочков. Я знаю: в ее душевных ранах виноват я. И мое незнание отцовской подлости не освобождает меня от ненависти к самому себе.

— Я помню, как впервые встретил тебя, Эстер, — тихо начинаю я, поглаживая ее по спине. — Ты отчитала меня за порчу имущества. Произвела неизгладимое впечатление. Меня даже отец не ругал, а ты — маленькая хрупкая девчушка — сделала это.

Я чувствую, как на губах сама собой появляется улыбка. Воспоминание такое светлое, такое чистое. Как я мог забыть ту девочку?

— Потом мы стали чаще пересекаться, но я больше не видел и следа той бравады, которая показалась мне в первый вечер. Так я записал тебя в серую массу и перестал интересоваться тобой. Чем старше я становился, тем отчетливее понимал, что помолвка тяготит меня. К тому времени я уже купался в лучах женского внимания и комплиментов. Меня окружали опытные — во всех смыслах этого слова — нессы. Они вели себя уверенно и гордо, а ты... ты терялась на их фоне. Каждый раз, когда я заговаривал с тобой, ты краснела и несла какую-то околесицу. Это выглядело нелепо и убого. Меня бесила эта твоя несуразность. Я не желал связывать себя узами с той, кто не способен вести себя “нормально”. Я представлял, как выхожу с тобой в свет, а ты не можешь поддержать разговор, и я сгораю от стыда.

— Я была безумно влюблена в тебя, — тихо, с горечью, отзывается она. — И желала понравиться. Но из-за неопытности любой разговор превращался в пытку. Боязнь не понравиться тебе преследовала меня. Родители с детства вбивали: только хорошие нессы нравятся приличным драконам. И я старалась — очень старалась — быть удобной. Прятала истинную себя за образом правильной девочки. Я считала тебя взрослым мужчиной, Джодэк. А ты оказался мальчишкой, не способным отличить стеснение от глупости— обиженно откликается она.

— Согласен, дорогая, — честно говорю я. — Я тот еще идиот.

Она молчит. Я чувствую, как ее дыхание постепенно выравнивается.

— Я пожелал разорвать помолвку и сказал об этом отцу. Помню, как он разозлился. Он уверял, что я опозорю семью, если поступлю так — ведь Костэры не бросают слов на ветер. И обещал лишить меня содержания, если я все же решусь на этот шаг. Моя военная карьера только начинала набирать обороты, и мне нужна была финансовая поддержка. Это была первая причина, по которой я не мог отказаться от этого брака. Вторая — Алекс. Он был замкнут и нелюдим, находился на домашнем обучении. Отец постоянно срывался на нем, за каждую оплошность сурово наказывал. Я помню, как гордился собой, когда мне удалось договориться со стариком: я не разрываю помолвку, а он отправляет Алекса в гимназию и дает мне возможность после свадьбы уехать на службу на три месяца.

Я тяжело выдыхаю, вспоминая довольное лицо отца в тот момент. Я думал, что выиграл. Но нет. Этот хитрец одурачил меня.

— Если бы я знал, Эстерлина, что замышляет этот подонок, я бы увез тебя с собой. Но я был так ослеплен собственной значимостью, что постарался как можно скорее оставить тебя. А по пути в военный лагерь я повстречал Оцилину. Девушку-загадку, которой, как оказалось, никогда не существовало.

— Ты грустишь о ней? — робко спрашивает Эстер.

— Хороший вопрос, — задумываюсь я. — В ту ночь, когда ты оставила меня прикованным в своей постели, я понял: есть светлые воспоминания, связанные с ней, и не более. А после статьи и разговора с братом я навсегда выкорчевал Оцилину из своего сердца. Я ведь даже не знаю, любила ли она меня хоть когда-нибудь.

Мы молчим, каждый думает о своем. Я чувствую, как ее тело постепенно расслабляется в моих руках. Она больше не дрожит.

Немного отстранившись, Эстер освободив плечи от алой воздушной ткани и немного ослабив телесный корсаж, берет мою руку и кладет себе на спину.

— Погладь меня, — тихо просит она.

Я подчиняюсь. Веду ладонью от плеча к талии — и вместо гладкой женской кожи ощущаю шершавые рубцы, словно мятую ткань.

— Чувствуешь? — спрашивает она, заметив замешательство на моем лице.

— Что это? — хмурюсь я, но в груди уже все леденеет от страшной догадки.

— Шрамы от кнута. Так выглядит большая часть моего тела, Джодэк. Любимый способ наказания твоего отца.

Сердце пропускает удар. На суде она упоминала, что он наказывал ее, но не предоставила доказательств — потому никто не поверил. Я в первую очередь. Я даже не захотел слушать. Просто вычеркнул ее из жизни, решив, что она лгунья и блудница.

— Ты сломаешь меня, — тихо говорит она.

Я понимаю: от напряжения и злости я слишком сильно сжимаю ее талию. Ослабляю хватку, нежно целую открытое плечо.

— Мое искалеченное тело не отражает и малой толики поломанной души — шепчет она и на моем сердце рождается рубец.

— Расскажешь?

— Лоин Костэр возжелал меня, — начинает она, и каждое слово вонзается в меня раскаленным гвоздем. — В первую неделю это были лишь разговоры о том, как он счастлив, что я стала его невесткой, как я похожа на свою матушку. Потом обычные прикосновения стали более порочными: более долгие и тесные