(не) Возможный союз бывших - Дарья Редьяр

Гросс смотрит на меня, и в его глазах — недоверие, смешанное с презрением.

— И что? — он разжимает хватку, отступает на шаг. — Поэтому ты рыдаешь как девчонка?

— Ты не слышал, что я сказал? — мой голос срывается. — Эстер меня не простит...

— Она не простит такую размазню, это точно, — усмехается он, и в этой усмешке — жесткость, которой мне так не хватает. — А вот упрямого маркиза, не останавливающегося ни перед чем... думаю, она простит.

Он уходит, даже не обернувшись. А я остаюсь один с его словами.

Сначала я злюсь. Как он смеет? Что он понимает? Он не знает, что я сделал. Не знает, какую боль причинил. Не знает, что я — чудовище, которое бросило свою жену на растерзание собственному отцу.

Но потом до меня доходит.

А ведь он прав.

Я сижу на коленях, раздавленный, жалкий, и ною о том, что меня не простили. А что я сделал для этого? Сказал пару красивых слов? Поплакал? Попросил прощения? И все?

Гросс прав. Такая размазня, как я сейчас — не заслуживает ничего, кроме презрения. Но если я стану тем, кем был когда-то — сильным, упрямым, не останавливающимся ни перед чем... может, тогда у меня появится шанс?

Я провожу рукой по лицу, вытирая слезы. Они были нужны. Я выплакал свою слабость. А теперь — время действовать.

Она не простила. Но она и не сказала, что никогда не простит. Она ушла, но она выслушала. Она плакала, но она не ударила меня, не прокляла, не плюнула в лицо.

Значит, есть надежда.

Я смотрю на свои руки — те самые, которые гладили ее шрамы. Которыми я не смог защитить ее. Которые сжимали чужие тела, пока она страдала в одиночестве.

Ненависть к себе переполняет меня. Она удушающая, липкая, она выжигает все изнутри. Я ненавижу себя за слепоту, за эгоизм, за то, что был таким идиотом. Ненавижу отца — за его извращенную любовь, за ложь, за то, что он разрушил жизни всех, к кому прикасался. Ненавижу Оцилину — за то, что она была фальшивкой, за каждую улыбку, которая была игрой, за каждое прикосновение, которое было ложью.

Но ненависть не поможет. Ненависть — это топливо, которое сжигает само себя.

Мне нужно нечто большее. Нужно доказать ей, что я изменился. Не словами — делами. Не сегодня — может, никогда. Но я буду пробовать снова и снова. Пока она не поверит. Или пока не прогонит окончательно.

Я улыбаюсь уголком губ — горько, но в этой горечи проступает решимость.

Реванш будет за мной.

Я выхожу из комнаты, и в моей походке уже нет той уничтоженности, что была час назад. Я все еще разбит, все еще виноват, все еще недостоин. Но я буду бороться.

Ради нас. Ради того шанса, которого мы оба заслуживаем.

Даже если этот шанс — один на миллион.

Глава 40. Нарушенное уединение

— Полагаю, вы будете приятно удивлены, госпожа, прочитав первую полосу сегодняшнего “Глашатая”, — многозначительно заявляет Тривон, протягивая утреннюю газету.

Я хмурюсь. После всего, что случилось, “приятные удивления” вызывают у меня только тревогу. Но беру макулатуру — и сердце пропускает удар.

“Исповедь бывшего мужа” — гласит заголовок на первой странице.

Я бегло читаю статью, и с каждым словом внутри меня все переворачивается. Маркиз Костэр от имени семьи признает все, что со мной произошло. Публично. Без оговорок. Просит у меня прощения. А в конце — признается в любви.

Какой ужас!

Я бросаю газету на стол, словно она обжигает пальцы. Я же нарочно прячусь от общества! Хочу, чтобы шумиха вокруг моей персоны улеглась, чтобы перестали тыкать пальцами и шептаться за спиной. А он словно все делает назло. Каждое его действие — как крик: “Эстер, я здесь, я люблю тебя, не смей исчезать!”

— Неужели тетушкиного поместья, заваленного цветами, ему недостаточно? — раздраженно спрашиваю я в пустоту.

После выхода той первой статьи и инцидента в мужском клубе я скрылась от всех в дальнем поместье, доставшемся от почившего мужа. Поначалу я вообще хотела бросить все и уехать — куда глаза глядят, лишь бы подальше от пересудов и от него. Но мысли о дочери остановили меня. Если я не дождусь письма от шантажистов и уеду неизвестно куда, они точно продадут Алексис в дом терпимости. Я не могу рисковать. Не имею права.

Но они затаились. Две с половиной недели прошло, а от них ни весточки, будто растворились. Казалось бы, надо радоваться — мне дают время поднакопить деньги. Но меня это не радует. Совсем. За эти недели в моей душе поселились два страха. Первый: злодеи попали в передрягу, и моя дочь теперь где-то одна, беззащитная, испуганная. Второй: они появятся снова и потребуют еще больше, потому что учуяли, что я при деньгах. Эти тревожные мысли крутятся в голове постоянно, не давая нормально спать. Я встаю по утрам разбитой, словно и не ложилась.

А Джодэк словно обезумел. Он пытается разыскать меня, и при этом вытворяет такое, что у меня волосы дыбом встают.

После моего отъезда из клуба под утро мой дом в городе напоминал розарий. “После полуночи я не успевал открывать дверь, — рассказывал Тривон, приехав в дальнее поместье на следующий день к обеду. — Корзины с цветами несли одну за другой”. Я тогда чуть не задохнулась от возмущения. Он что, думает, цветы всё исправят? Думает, лепестками можно засыпать многолетнюю боль?

На четвертый день моего уединения по городу стали расхаживать мальчишки-глашатаи и выкрикивать: “Маркиз Костэр разыскивает свою возлюбленную, графиню Эстерлину Хальбаум! Если кто-то обладает информацией, свяжитесь с маркизом — получите своё вознаграждение!”

Так Джодэк лишил меня даже чаепитий на мансарде. Я не могла высунуть носа, чтобы какая-нибудь сердобольная торговка не донесла ему. За это я крайне зла на этого пройдоху. Но где-то глубоко, на самом дне души, шевелится что-то теплое. Он ищет меня. Не сдается. Не бросает, как тогда.

На шестой день в газете “Раут” — сборнике светских сплетен — вышла огромная статья. Там приводились отзывы разных людей о знакомстве со мной. И все, как на подбор, положительные. Кто-то хвалил мой ум, кто-то — доброту, кто-то — благородство. Я читала и не верила своим глазам. Полагаю, кое-кто спустя столько лет решил восстановить мое доброе имя.

И вот сегодня, на девятый день, Костэр “добивает” меня статьёй в “Глашатае”. Признанием в любви на всю страну.

С раздражением швыряю газету на стол, будто