Дом отравы и крови - Алексис Л. Менард

самом деле, жалкое зрелище являют собой потомки Отмеченных своим отсутствием мотивации. Смерть – это конец всего, момент, когда все, к чему мы стремились в жизни, теряет смысл. Смерть – просто неудача в жизни, а вы охотнее выберете сдаться, чем приложить все возможные усилия и преуспеть.

– Это неудача, – я специально произнес это слово с презрением, – лишь тогда, когда у тебя остаются неоконченные дела. Сожалею.

Инспектор все так же пристально смотрел на меня, не меняя позы.

– А что насчет тебя, Нико? У тебя остались незаконченные дела?

Я закрыл глаза, и мои неудачи пронеслись перед внутренним взором, словно тени.

– Да.

Он вздохнул, затем я услышал скрежет металла о металл. Дверь со скрипом отворилась.

– На твое счастье, у тебя есть еще время с ними разобраться.

Я резко открыл глаза и в недоумении уставился на открытую дверь.

– О чем идет речь? – спросил я, осторожно вставая на ноги.

Для того чтобы просто стоять прямо, требовалось сосредоточиться до предела.

– Сабина прислала письмо. Она отозвала все обвинения.

– Что? – потрясенно спросил я. – Почему?

– А сам-то как думаешь?

Он вошел в камеру, схватил меня за волосы и приблизил лицо к моему.

– Я всегда тобой восхищался, Николаи. Восхищался твоей способностью всегда заключать лучшие сделки в этом городе. Но оставь наследницу Маркезе до ее дня рождения. Мне не нужно объяснять тебе, почему.

Лицо Миллы размыто проступило перед глазами, заслоняя хмурый взгляд инспектора. А ему-то что за дело до нашего договора?

– Если я сейчас ее оставлю, она достанется Фиренце…

Ее образ прояснился, когда Гавриэль врезался лбом мне в нос, который треснул, и боль разлилась по всему черепу. Я отшатнулся, но он дернул меня за волосы и удержал на месте.

– Знай свое место, Аттано. Это в Роу на тебя могут смотреть как на короля, но здесь ты никто и ничто. Это я протащил тебя наверх. Это я сделал тебя тем, кто ты есть, и, если ты опять перейдешь черту, я похороню тебя прямо под основанием этой тюрьмы.

Он ушел, оставив дверь открытой. Если в сердце и всколыхнулась хоть какая-то надежда, она была растоптана в одночасье.

– Милла, – простонал я, обращаясь к стенам, – что же ты наделала?

* * *

Я поймал экипаж на площади, практически вытащив себя со станции. Действие «бликов» постепенно заканчивалось, но мне было необходимо вернуться домой и узнать, с чего бы вдруг Королева Соли переменила решение относительно того, что священно и нерушимо. В происходящем явно читался почерк Миллы, что приводило меня даже в больший ужас, чем возвращение в тюрьму.

Когда экипаж доставил меня домой, солнце уже скрылось за плотными тучами, и я крикнул слуге, чтобы тот хорошо заплатил извозчику.

– Николаи!

Тетя Фран первой встретила меня у дверей. Я быстро ее обнял, но потом отстранился, осматривая холл. Миллы там не оказалось. Я прошел в гостиную, где сидели и разговаривали все остальные.

– Где она? – спросил я, заходя в комнату.

Разговор оборвался – и это само по себе стало ответом.

Вперед шагнул Адлер. Он нервно сглотнул.

– Отправилась на переговоры с Сабиной, и Гидеон с ней.

– Зачем он позволил ей идти на Мясной рынок? Он же знает, что у нас там нет никакого влияния!

– Она абсолютно в буквальном смысле взяла его за яйца, братец, – вклинился сидевший в кресле Лотар. – Наставила на них пистолет и грозилась отстрелить, если он не отвезет ее к Сабине.

– Она… что?

Но именно в тот момент, когда я подумал, что моя жена перешла последнюю грань безрассудства, мы услышали, как к дому подъезжает экипаж. Раздались выстрелы – ровно три. Все начали искать укрытие, но я осторожно пробрался к окну и взглянул сквозь замерзшее стекло. Стреляли не в дом, а в воздух. Предупреждение.

Со своего места мне не было видно, кто управляет экипажем, да и сгущающиеся сумерки мешали обзору. Пассажирская дверь уже была открыта, снаружи стояли двое мужчин, один из них держал дымящийся пистолет. Из экипажа вытолкнули тело, и, когда оно упало на гравий, я узнал брата. Двое забрались обратно в экипаж, который унесся прочь так же стремительно, как и приехал.

– Гидеон! – Я прижал руки к стеклу. Увидев кровь у него на шее, я крикнул: – Кто-нибудь, отправьте за гэлином!

Я первым подбежал к нему и обнаружил, что руки у него связаны, а правый рукав мокрый из-за раны на плече. На шее виднелись следы прокуса, как раз чтобы кто-то мог напиться его крови. Однако он был жив и что-то сбивчиво бормотал, но я понял достаточно, чтобы надеяться, что Милла все еще жива, даже несмотря на то что она не с ним. Вместе с Адлером мы быстро отвели его в теплую гостиную. Единственное, на что ему хватало сил, было сидеть прямо.

– Гидеон.

Я опустился перед ним на колени, положив руки ему на плечи, пока он мотал головой из стороны в сторону.

– Нико?

– Да, братец. Что случилось? Где Милла?

Он широко открыл глаза, как будто внезапно что-то осознал.

– Нико, нужно попасть в Обмен соли немедленно.

Соломон стоял рядом с ним, и голос его был полон искренней тревоги, такой же, как и моя собственная.

– Сабина вышла на переговоры с ней?

Он медленно кивнул.

– Она предложила выйти драться на арену в обмен на твою свободу. – Он закрыл глаза. – Сабина согласилась.

– Она… Твою-то мать!

У меня похолодели пальцы. Лед просачивался из самых черных углов моей души, замораживая тело ледяной яростью. Я бросил взгляд на часы.

– Когда начало боев?

– Десять минут назад, – еле слышно прошептал Адлер.

С разочарованным тяжелым вздохом я быстро встал и посмотрел на остальных братьев.

– Хватайте все свои стволы, собираемся во дворе через пару минут.

– Нико, – медленно произнес Соломон.

Я резко ткнул пальцем ему в лицо.

– Даже не думай со мной спорить, Сол. Клянусь самым жутким кругом инферно за порогом небытия, если Милла не выйдет живой из этой ямы, я перебью всех кровососов в этой части города и завалю ее драгоценную арену их искалеченными трупами.

– Я только хотел сказать, что пойду с вами. – Он отодвинул полу пальто, показывая револьвер в кобуре. – Она спасла тебя от возвращения в эту проклятую тюрьму. И если нужно выпустить кишки всем веергам этого рынка, то так тому и быть.

Я не ожидал от него такой поддержки, впрочем, такой кровожадности в гневе я за ним тоже не припоминал. За все двадцать три года своей жизни я лишь дважды видел, как дядюшка в кого-то стрелял.