Мой развод. История болезни - Лера Корсика

В больнице я влетела в приёмный покой. Дима метался по коридору — бледный, с растрёпанными волосами, на футболке тёмные пятна крови. Увидел меня, бросился навстречу.

— Полина! — схватил меня за руки. — Она там! Её увезли! Вдруг она умрет?

— Отпусти! — я вырвала руки. — Врач выходил? Что говорят?

— Не знаю! — он был почти в неадеквате, — Они не говорят ничего!

— Успокойся! — я взяла себя в руки. — Сядь и жди. Всё, что ты можешь сейчас — сидеть и ждать.

Он сел на стул, уронил голову на руки. Я стояла рядом, сжимая ключи, и смотрела на закрытые двери операционной.

Через час вышла врач.

— Кто родственники? — спросила она.

— Я! — Дима вскочил.

— Кем приходитесь?

— Ну, — он на меня покосился.

— Я родная сестра. Что с ней?

— Выкидыш на раннем сроке, — сказала врач устало. — Кровотечение удалось остановить. Состояние стабилизировали, но она потеряла много крови. Мы делаем переливание.

— Ребёнок? — голос Димы дрогнул.

— Ребёнка спасти не удалось, — сказала врач. — Это не первый случай, кстати. Видно, что шрамы есть. У неё уже были выкидыши? Или аборты?

— Что? — Дима побледнел.

— Я спрашиваю, — врач посмотрела на него, — у пациентки были ранее прерывания беременности? Потому что состояние матки очень плохое, она истончена. Шансы на вынашивание были минимальны. Она должна была знать, что сможет выносить, только если лечь на сохранение. Но...

— Она ничего мне не говорила, — прошептал Дима.

Я стояла, прижавшись к стене, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. У неё уже были аборты. Она скрывала. Три месяца беременности — и она не сказала врачам о своём прошлом.

Дима смотрел на меня. В его глазах была растерянность. И боль.

— Ты знала? — спросил он.

— Нет, — покачала я головой. — Я не знала. Она никогда не говорила.

— А кто тогда? — он провёл рукой по лицу. — Кто знал?

— Я не знаю, — сказала я. — Я не знаю, что она скрывала. Мы не разговаривали последние месяцы. Ты сам знаешь.

Дима опустился на стул, закрыл лицо руками. Я стояла рядом, смотрела на него и не могла произнести ни слова.

Через некоторое время Алену перевели в палату. Нас пустили к ней. Она лежала на кровати — бледная, осунувшаяся, с капельницей в руке. Увидела нас — и начала плакать.

— Мой ребёнок, — прошептала она. — Мой ребёнок... Мой малыш...

— Ты скрывала, — сказал Дима, и в голосе его была сталь. — Ты знала, что у тебя была истончённая матка? У тебя были аборты от меня? Почему ты ничего не сказала?

— Я боялась, — она заплакала громче. — Боялась, что ты уйдёшь. Что ты не захочешь ребёнка от женщины, которая... которая...

— Врачи сказали. Шансов почти нет. Ты знала это?

Она молчала. Плакала. Смотрела на него мокрыми глазами.

— Я хотела тебе доказать, что я могу, — прошептала она. — Что я могу родить. Что я не бесплодна. Я думала... если я забеременею, ты останешься. Ты не уйдёшь. Я думала...

Она зарыдала, закрыла лицо руками.

— Вы оба разрушили моё тело! — закричала она, поворачиваясь к нам. — Ты, — она ткнула пальцем в Диму, — и ты! — повернулась ко мне. — Ваша ложь! Ваше предательство! Ваше счастье! Вы отобрали у меня всё! А теперь и ребёнка!

Я стояла, смотрела на неё, и чувствовала пустоту внутри. И усталость. И где-то глубоко — сожаление. Не о том, что я приехала. А о том, что так вышло. Что моя сестра превратилась в чужого человека, который винит меня в своей боли и безумии.

— Алена, — сказала я тихо, — ты выбрала этот путь сама. Ты выбрала спать с моим мужем. Ты выбрала скрывать правду. Делать аборты. Ты выбрала ждать и разрушать нас и себя. Я не виновата в том, что произошло. ВО всех бедах виновата только ты.

Она смотрела на меня, и в её глазах гасла злоба. Оставалась только боль.

— Полина... — прошептала она. — Я так хотела быть тобой. Всю жизнь. Я завидовала тебе. Я хотела быть лучшей. Я хотела, чтобы меня любили. А теперь... у меня ничего нет.

Я подошла, села рядом на койку. Взяла её руку. Холодная, сухая.

— У тебя есть жизнь, — сказала я. — Ты жива. И это главное.

Дима стоял у двери, смотрел на нас — две сестры, которые держались за руки. И в его глазах я увидела — он понял.

Понял, что потерял всё. И что теперь он один. Настоящее одиночество — когда рядом никого нет.

Я вышла из палаты, спустилась вниз, вышла на улицу. Снег падал крупными хлопьями. Я стояла и смотрела в небо, и не чувствовала ничего. Только пустоту и холод.

Телефон завибрировал. Сообщение от Андрея: «Как ты?»

Я ответила: «Сложный день. Завтра расскажу. Ты не занят вечером?»

Он ответил: «Для тебя всегда свободен».

Я улыбнулась сквозь слёзы. И поняла, что, кажется, есть кому держать меня за руку.

Глава 46

Прошла неделя после того, как Алену выписали из больницы. Я не искала с ней встреч. Не звонила. Не писала. Я просто жила своей жизнью — работала, забирала Варю из сада, готовилась к новым вызовам. Андрей был рядом — мы гуляли с детьми, пили кофе в парке, иногда просто молчали, сидя на скамейке.

Мне было с ним хорошо. Спокойно. И он не настаивал на большем. Я, конечно, не глупая, понимала какой у мужчины может быть интерес. Но я пока не была готова к чему-то большему. Хоть Андрей мне и нравился своим спокойствием и уверенностью. Рядом с ним я чувствовала себя защищенной.

А потом в один из дней, мама пришла к нам в гости и с порога меня огорошила:

— Алена уехала.

— Куда? — спросила я спокойным голосом, хотя внутри всё сжалось.

— К тетке Софии, в Кемерово. Помнишь ее? Собрала вещи за ночь и уехала, — мама покачала головой. — Оставила Диме письмо. С проклятиями. Он мне звонил, он его читал и плакал.

Я не знала, что чувствовать. Злость? Облегчение? Жалость? Наверное, всё вместе. Алена уехала. Она больше не будет приходить, кричать, угрожать, обвинять. Но внутри осталось какое-то странное чувство — будто что-то недописано, недожито, недосказано.

— Она уехала, потому что не могла больше выносить эту жизнь, — сказала мама. — Она написала, что больше не хочет никого видеть. Что устала быть второй. Что хочет начать всё сначала.

Я молчала. Смотрела в окно на падающий снег. И думала о том, что Алена, наверное, впервые за долгое время сделала правильный выбор. Она уехала. Начнет новую жизнь. Может быть,