Мой развод. История болезни - Лера Корсика

Я не знала, зачем сказала это. Может быть, от усталости. Может быть, от отчаяния. Может быть, просто потому, что четыре стены и тикающие часы сводили меня с ума.

— Через час у садика? — спросил он.

— Хорошо, — ответила я.

Я положила телефон, посмотрела на маму. Она смотрела на меня — с прищуром, хитро, понимающе.

— Ого, — сказала она.

— Никаких «ого»! — я покраснела. — Просто погулять. С детьми. Он предложил, я согласилась.

— Просто погулять, — повторила мама, и в голосе её было такое, от чего мне захотелось провалиться сквозь землю. — Ну-ну. Иди собирайся.

Я встала, пошла в прихожую. Надела куртку, шапку, варежки. В зеркало глянула — бледная, красные глаза. Вздохнула. Ничего.

Всю дорогу до садика я уговаривала себя: это просто прогулка. Он просто сосед. Просто отец Артёма. Мы просто идём в парк, чтобы дети подышали воздухом. Ничего больше.

Но сердце стучало быстрее. И щёки горели.

В садике нас встретили дети. Варя выбежала первой, бросилась ко мне, обняла.

— Мама! Мама пришла!

— Привет, солнышко, — я присела, обняла её. — Идём гулять. С Артёмом и его папой.

— Ура! — закричала Варя. — Дядя Андрей!

Артём вышел следом — серьёзный, с рюкзачком за спиной, в шапке с помпоном. Андрей — за ним. Забрал у сына рюкзак, кивнул мне.

— Пойдёмте, — сказал он просто.

Мы пошли в парк. Дети побежали вперёд — Варя и Артём держались за ручки, что-то обсуждали, смеялись. Снег хрустел под ногами, в воздухе пахло морозом и свежестью.

— Хорошо, — сказала я сама себе, но Андрей услышал.

— Да, — ответил он. — Хорошо. Давно я так не гулял.

Мы шли медленно, дети крутились вокруг. Андрей купил нам горячие напитки — нам кофе, детям какао. Дети сияли.

— Мама, мы Артёмом будем дружить всегда! — заявила Варя.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Настоящее. Честное.

Андрей шёл рядом. Я чувствовала его плечо — в паре сантиметров от моего. Если бы я хотела, я могла бы коснуться. Я хотела, но боялась.

— Вы как? — спросил он.

— Нормально, — ответила я. — Устала немного.

— У вас такое лицо, — сказал он, и я подняла глаза. — Как будто вы войну прошли.

— Прошла, — усмехнулась я. — И продолжаю.

— Расскажете? — спросил он.

— Долгая история, — я покачала головой.

— Время есть, — он кивнул на детей, которые уже бегали вокруг горки.

Мы сели на скамейку. Смотрели, как Варя и Артём лепят снежную бабу. Я все молчала, не хотелось ворошить эту грязь. И тогда он сам начал рассказывать.

— Я бывший военный. Десять лет в армии. Потом — ушёл. Семья, ребёнок. Жене все время не хватало внимания. Хотел быть рядом.

— А что случилось? — спросила я, хотя знала, что лезу не в своё дело.

— Жена ушла, — сказал он просто. — К другому. Оставила меня с Артёмом. Сказала, что я «слишком жёсткий, слишком на себе зациклен и на службе». Хотя я ради них, считай, уволился.

Я молчала. Он смотрел вперёд — на детей, на снег.

— Доверия нет, — сказал он. — К женщинам. После этого — никому не доверяю. Но вы, — он повернулся ко мне, — вы кажетесь мне... настоящей.

Я не знала, что ответить. Слова застряли в горле.

Он смотрел на меня — долго, внимательно. Я чувствовала его взгляд, как тепло. И краснела. Снова.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил он. — Сказал, как есть.

Дети подбежали — красные, весёлые, с мокрыми варежками.

— Мама! Мы бабу слепили! Идём смотреть!

— Идём, — я встала, и в этот момент его плечо коснулось моего. Я почувствовала тепло его тела, запах — тот самый, от которого кружилась голова. И не отстранилась. Он чуть приобнял меня за талию, но не грубо, а поддерживая. Такая заботы была приятной.

Мы пошли смотреть на снежную бабу.

Вечером, дома, я укладывала Варю спать. Дочка щебетала про Артёма, про дядю Андрея, про то, как они лепили бабу и как дядя Андрей смеялся, когда Варя упала в сугроб.

— Мама, а дядя Андрей придёт ещё завтра?

— Не знаю, солнышко, — ответила я.

— Пусть придёт, — попросила Варя. — Он хороший.

Я поцеловала дочку, выключила свет. Вышла на кухню. Села за стол. Открыла учебник.

И поняла, что не могу читать. В голове ничего не задерживается.

Перед глазами стоял он — его лицо, его голос, его взгляды. Я чувствовала его взгляд, его тепло, его плечо рядом с моим. Как он смотрел на меня на скамейке. Как дети бегали вокруг. Как я улыбалась — искренне, впервые за долгое время.

Я закрыла учебник. Уткнулась лбом в книгу.

— Дура, — сказала я себе в полголоса. — Какая же ты дура.

Это нечестно. Я не могу. Я не должна. У меня — развод, аккредитация, Варя, проблемы. А он... он просто сосед. Просто хороший человек. Просто мужчина, который помог мне в трудную минуту.

Но я чувствовала, что он хочет большего. Его интерес вполне понятен. И я не могла определиться что чувствую по этому поводу.

— Прекрати, — сказала я себе громче. — Не о том сейчас надо думать!

Я отодвинула учебник, открыла телефон. Нашла контакты адвоката, нкоторого дала Лена. Надо звонить. Надо начинать. Надо думать о разводе. Сколько можно оттягивать?

Я набрала номер, но сбросила, не дожидаясь ответа.

Не сегодня. Не сейчас. Ещё день. Ещё один день я могу не думать о Диме, о квартире, о суде, об алиментах. Я могу жить в этом странном, тёплом, опасном забытье.

Я снова открыла учебник. Сделала вид, что читаю.

Но буквы расплывались перед глазами, а перед мысленным взором снова был он.

Я открыла мессенджер и написала Андрею теплое сообщение. Не прошло и минуты, он тут же ответил.

Завтра. Завтра я позвоню. Завтра я начну процесс развода. А сегодня... сегодня я имею право на это тепло. На этот день. На эту прогулку.

Даже если завтра всё рухнет.

Глава 41

Неделя прошла в странном, зыбком ожидании. Я училась. Готовилась к пересдаче. Забирала Варю из сада, гуляла с ней, укладывала спать. Иногда видела Андрея — в саду, на прогулках, мельком. Мы перебрасывались парой фраз, улыбались, расходились. Я старалась не думать о нём. Но получалось плохо.

А потом пришёл Дима.

Я открыла дверь и не узнала его.

Он стоял на пороге — бледный, осунувшийся, с ввалившимися глазами и нездоровой серостью на лице. Многодневная щетина, рубашка мятая, от него пахло табаком и чем-то кислым. Он выглядел как человек, который несколько недель не ел и не спал.

— Полина, — сказал