Семь смертоносных шипов - Эмбер Хэмилтон

Я пошатываюсь, и мы оба хватаемся за полку, чтобы удержать равновесие. Книжный шкаф вместе с частью пола сдвигается вперед. За стеллажом открывается проход, ведущий в каменный коридор с потолком настолько низким, что нам обоим приходится пригнуться, чтобы войти. Никаких свечей или ламп, лишь черная пустота.

— Это путь? — спрашиваю я.

Я слышу улыбку в его голосе, когда он отвечает:

— О, Синклер, ты еще так многого не знаешь об этом замке.

Книжный шкаф за нашими спинами сдвигается обратно, и мы оказываемся окутаны полной темнотой. Я вдыхаю прерывистый воздух. Здесь холодно, и я жалею, что под плащом на мне только легкое платье без рукавов с бала.

Проход кажется бесконечным, петляя и извиваясь. Сначала я пытаюсь запомнить путь, но быстро сдаюсь. Тьма поглощает все — я не вижу собственных рук перед лицом, поэтому просто следую за звуком шагов Эда чуть впереди.

Мы заворачиваем за угол, и появляется сероватый, дымный свет. Мы шагаем через арочный дверной проем в ротонду, чей потолок целиком сделан из стекла, сквозь которое над нами волнуются Туманы. На полу выгравирован сложный узор — лабиринт, ведущий к центру, где стоят фигуры в плащах. Ждут.

Их лица поворачиваются к нам, когда мы входим, и мое сердце колотится о ребра; я гадаю, не совершила ли я ужасную ошибку, явившись сюда.

Эд останавливается перед лабиринтом.

— Сегодня у нас новый кандидат, господа.

— Мы не обсуждали новых кандидатов. — Это голос Роуза — фигура в плаще в центре круга. — Мы проводим проверку всех новичков вместе, Эд.

— Ты был немного занят, Ваше Колючество. Парни и я обсудили эту кандидатуру.

Роуз оглядывает остальных людей в масках.

— Вы теперь все сговариваетесь за моей спиной?

Остальные молчат, и Роуз снова смотрит на Эда… а затем на меня. Я стараюсь не ерзать, мысленно умоляя его не распознать меня под плащом, не заметить мою женскую фигуру и выбивающуюся из-под капюшона прядь волос.

— Что ж, — говорит он осторожно. — Если вы все согласны… мы можем продолжать.

Я слышу тихий выдох облегчения Эда рядом со мной. Затем он наклоняется ко мне и шепчет:

— Смотри под ноги. — У моих ступней начинается лабиринт, каменная тропа петляет по комнате. — Начни здесь. Когда дойдешь до слов на пути, читай их вслух. Когда достигнешь центра, ты будешь принята.

Он отходит от меня и присоединяется к остальным. Я делаю глубокий вдох и ступаю на тропу. Лабиринт извивается змеей по залу, и я чувствую себя глупо, совершая эти петли под молчаливыми взглядами членов общества «Гриммстоун». Но затем я дохожу до большой буквы «N», высеченной на камне по внешнему краю. Я оглядываюсь и замечаю другие буквы по периметру пути.

О. Лабиринт — это компас.

Под северной точкой вырезаны слова, которые я читаю вслух:

— Кость за Решимость, я отдаю тебе, — шепчу я.

Как только слова слетают с моих губ, мощная боль пронзает каждую кость в моем теле. Я сгибаюсь пополам, едва не падая на колени.

Из горла вырывается стон, и я вижу, как один из людей в масках вздрагивает. Если я буду произносить слова слишком громко, Роуз наверняка поймет, что это я.

Когда пятна перед глазами исчезают, я делаю глубокий вдох и продолжаю путь.

Магия. В этом месте есть магия — оно должно быть создано мейгами. Как давно? Сколько лет назад, до того как их всех стерли с лица Королевства?

Я дохожу до восточного края лабиринта, и под буквой «E» вижу новые слова. На этот раз я готовлюсь заранее, прежде чем произнести:

— Кровь за Безжалостность, я отдаю тебе.

Моя кровь превращается в лаву, и я сглатываю крик. Я стискиваю зубы, пока боль отступает, и заставляю себя идти дальше.

Когда я достигаю южной точки, я не позволяю себе медлить. Ожидание сделает только хуже.

— Дыхание за Верность, я отдаю тебе.

Мои легкие наполняются огнем, и ощущение, будто я тону, заставляет мои руки судорожно вцепиться в горло в тщетной попытке вдохнуть. У меня кружится голова, я чуть не спотыкаюсь.

Дыхание внезапно возвращается, и я не могу удержаться. Я судорожно хватаю ртом воздух.

Фигура, которой является Роуз, подается вперед, выходя из общего строя «Гриммстоун».

— Постой — кто ты такая? — требует он.

— Посвящаемым не разрешается говорить на лабиринте. Ты же знаешь, — это голос, похожий на голос Флетчера.

Я продолжаю путь, ноги дрожат, и я чувствую, что Роуз не сводит с меня глаз все это время. Наконец я добираюсь до западного края лабиринта.

— Укус за Амбиции, я отдаю тебе.

Боль, словно тысячи иголок, пронзает мои десны, надавливая на зубы. На мгновение мне кажется, что все они одновременно выпали изо рта. Я прижимаю ладонь к губам… и кричу. Я не смогла бы сдержаться, даже если бы хотела, и едва не падаю на колени.

— Синклер! — голос Роуза звучит яростно. Он почти бросается ко мне, но один из них удерживает его, положив руку на плечо.

Роуз оборачивается, теперь его внимание переключено на других «Гриммстоун».

— Кто из вас, ублюдков, привел ее сюда?

— Сейчас это не имеет значения. Она здесь. Она должна закончить, — говорит голос, которого я не узнаю.

— Нет. Нет, это не может… она не должна…

— Есть правила.

— К черту правила.

— Успокойся, иначе мы исключим тебя из этого собрания. Она почти закончила.

У меня слезятся глаза, я пытаюсь сосредоточиться на дыхании, пока боль отступает. Остался всего один участок пути, и я следую по нему к центру комнаты, где стоят фигуры в мантиях. Роуз делает движение ко мне, но один из более крупных парней удерживает его, а фигура, которую я считаю Эдом (я уже сбилась со счета), протягивает мне клочок бумаги и элегантную перьевую ручку.

— Напиши свой самый сокровенный секрет, но будь осторожна. Склеп узнает, если ты лжешь.

Я смотрю на маленький клочок, все еще тяжело дыша и слегка дрожа после перенесенной боли лабиринта.

Мой самый сокровенный секрет. Я не уверена, что должна написать. Что бы это ни было, я определенно не хочу, чтобы Роуз и остальные узнали об этом. Но кто знает, что сделает комната, если я не буду до конца честна? Я прикладываю перо к бумаге и закрываю глаза. Я думаю о Роузе в моей комнате всего час назад, о том разбитом взгляде, когда он признался в своей правде — о том, что он не совсем настоящий, что он застрял между «есть» и «не есть», что он не может коснуться ни одной живой души.

А