Семь смертоносных шипов - Эмбер Хэмилтон

Он возненавидел бы меня, если бы знал правду. В этом я уверена.

Я открываю глаза и смотрю на бумагу. Пути назад нет. Только вперед. А это значит — обнажить ту истину, которую я прятала глубоко в душе.

Я нацарапываю слова, которых сама боюсь, складываю бумагу и протягиваю Эду.

Он передает ее Роузу, чьи плечи опущены, будто он сдался в этой борьбе. Он медленно роняет плащ на пол, снимает одну из перчаток и кладет бумагу на свою обнаженную ладонь. Он сжимает кулак вокруг нее и подносит к губам. Я едва слышу слова, которые он шепчет ей.

— Когда придет тьма.

Он отстраняется, и у него на ладони клочок бумаги преобразился. Сгиб бумаги стал маленьким волосатым тельцем, а края превратились в крылья. Моль.

Она крупная и красивая — ее серо-грязные крылья почти мерцают магией. Роуз держит ее тельце между большим и указательным пальцами и достает из складок плаща иглу.

Он приближается ко мне, и его глаза наконец встречаются с моими сквозь маску. В течение одного удара сердца между нами происходит безмолвный диалог.

Ты предал меня.

Я сделал это ради тебя.

Позволь мне защитить тебя.

Позволь мне спасти тебя.

Для этого уже слишком поздно.

— Сними плащ, — говорит он.

Я не знаю, что будет дальше, но подчиняюсь, расстегивая застежку на шее и позволяя ему упасть на пол. Под ним на мне все то же платье, которое он купил мне. Он отводит взгляд, позволяя ему медленно пройтись по мне. Он прохаживается вокруг, изучая меня, и говорит низким, задумчивым тоном:

— Мы могли бы сделать татуировку на руке — ты много пишешь. Но это слишком заметно.

— На плече? — предлагает Эд. — У нее сильные руки.

Роуз бросает на него гневный взгляд сквозь маску и снова поворачивается ко мне.

— Не на плече. И спина не совсем подходит. — Он обходит меня по кругу, глядя в лицо. — Если бы это зависело только от меня, я бы сделал это прямо над твоим ртом.

— Может, на лбу? Она ведь у нас такая умница, не так ли? — предполагает крупный парень, посмеиваясь.

Роуз фыркает. Затем его взгляд падает с моего лба, медленно скользя по лицу, губам, вниз по горлу, туда, где в этом платье моя грудь открыта гораздо больше, чем обычно, и мое сердце бешено колотится прямо под кожей.

— Не двигайся, — шепчет он.

Он осторожно помещает моль мне на грудь, прямо на грудину. Она сопротивляется, ее извивающиеся лапки и трепещущие крылья щекочут мою кожу.

Серебристые глаза вспыхивают, глядя в мои.

— Будет больно.

И без предупреждения он вонзает иглу прямо в мою грудь вместе с молью.

Я хватаю ртом воздух, слегка содрогаясь, и рука Роуза, лежащая на моем плече, удерживает меня в вертикальном положении. Он вдавливает иглу, и я уверена, что он повредит что-то жизненно важное. Мне хочется крикнуть ему, чтобы он остановился, что он может пронзить мне сердце.

Но затем игла полностью исчезает под кожей, и Роуз прижимает свою ладонь в перчатке к моей обнаженной груди. Я смотрю на его руку, чувствую прохладную кожу перчатки на своей разгоряченной плоти, и мое сердце замедляет ритм. Новое чувство спокойствия овладевает мной.

Но это не просто спокойствие.

Это… безмятежность.

Он осторожно убирает руку, и я не могу сдержать вздоха.

На месте крыльев моли теперь татуировка, точь-в-точь как та, что на шее у Роуза — огромная, прекрасная моль с черепом на тельце.

Я осторожно тянусь вверх и касаюсь ее, почти ожидая, что она окажется ненастоящей.

— Она чудесна, — говорю я.

— Виола Синклер, — произносит Роуз, и его тон звучит официально, — клянешься ли ты посвятить себя обществу «Гриммстоун» и его миссии навеки?

«Навеки» — это очень, очень долго. Но я готова к этому — к чувству принадлежности, к силе, к секретам. Я прирожденный хранитель тайн.

— Я клянусь, — говорю я.

Взгляд Роуза буравит мой, мечась из глаза в глаз. Затем он кивает.

— Fiat tenebrae. Да будет тьма.

— Fiat tenebrae, — повторяю я. — Да будет тьма.

— Fiat tenebrae! — вторят остальные вокруг нас. — Да будет тьма!

Пол под нашими ногами содрогается, и я падаю на Роуза, вцепляясь в лацканы его камзола. Его руки ложатся мне на талию, удерживая равновесие. Кольцо пола, окружавшее лабиринт в ротонде, приходит в движение, уезжая в скрытую нишу, пока мы не оказываемся на острове, окруженном глубоким рвом из тьмы. И в тот же миг повсюду вспыхивают факелы — не только в комнате, но и там, внизу, в яме.

Мне кажется, там что-то есть. Я делаю шаг ближе, но в этот момент Роуз срывает с себя маску. Его лицо жесткое и холодное, когда он шипит:

— Что ты наделала?

Я отстраняюсь от него, упирая руки в бока.

— Я не позволю заставить меня чувствовать вину после того, как ты держал меня в неведении, хотя совершенно очевидно, что именно участие в «Гриммстоун» скорее всего и привело к смерти твоего отца. Это единственный путь вперед.

Остальные парни снимают маски и мантии, выглядя так, будто не уверены, стоит ли им вмешиваться в этот спор. Я шепчу:

— Вспомни, что говорил профессор Борхес…

— Ты хоть представляешь, во что ты ввязалась, Синклер?

— Да, представляю. Мы с Эдом говорили об этом.

Глаза Роуза мечут молнии в сторону Эда, который сейчас с огромным интересом изучает купольный потолок.

— Да, ну, с ним я разберюсь позже. — Он снова переводит взгляд на меня. — Ты только что навесила себе на спину вечную мишень. — Его глаза горят. Он в такой ярости, что его почти колотит. — Ни на одну минуту до конца своей жизни ты не сможешь расслабиться. Ты всегда будешь в опасности, всегда будешь предателем в глазах Короны. Как будто быть мейгой — этого было мало!

— А что, если мне плевать? — огрызаюсь я. — Что, если оно того стоит? Эд сказал…

— Здесь нет Эда, любовь моя, — вставляет Эд. — Здесь я известен как Моряк. — Он указывает на Флетчера. — Думаю, ты знаешь Оруженосца. — Флетчер кивает мне. Затем Эд — Моряк — указывает на остальных по очереди. — А это Монах, Рейнджер, Майор, Тюремщик, Пряха, Воробей, Ладья, Ласка, Гребец и… — он делает широкий жест в сторону Роуза, который хмурится на него, — Жнец.

— Разумеется, — бормочу я, глядя на Роуза.

— Кстати об этом, тебе тоже понадобится имя Гриммстоун. Для