Дым и шрам - Гретхен Пауэлл Фокс

мгновение решимость Элирии пошатнулась. Часть ее — какая-то крошечная, перепуганная часть — хотела поверить тьме. Хотела перестать бороться, перестать пытаться. Тьма даст ей силу. Она заберет этот страх, эту вину. Станет спасательным кругом в море одиночества, непрестанно угрожающем утопить ее.

Останется только сила.

«Нет», — подумала она. Слово прозвучало тихо, лишь шепотом в разуме. Ей нужно вырваться, нужно освободиться от этого. Земля под ней задрожала, пока дикая магия пыталась прорубить путь сквозь тьму: корни вырывались наружу, дико бились. Но тени лишь сжались сильнее, и Элирия закричала от боли, когда они въелись в кожу.

Тьма расхохоталась:

— Ты пряталась так долго. Пряталась на свету. Слабая. Боявшаяся того, кто ты есть на самом деле.

Элирия содрогнулась. Руки дрожали, когда тени скользили сквозь пальцы — ледяные, непреклонные. Онемели руки и ноги, холод проникал в самые кости. Она была слаба. Она боялась. И она так устала бороться.

— Иди. Иди же и прими тьму.

Тени ползли по ее телу, одновременно удушая и даруя укрытие. Они предлагали силу. Они угрожали поглотить ее.

Кровь пульсировала в такт сердцу — сбивчиво, исступленно. Дыхание сбилось: она балансировала на грани капитуляции.

И тут в ее разум пробился голос. Голос, полный тепла, вызвавший в памяти образ черных волос и золотых глаз.

— Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю, Элль, — произнес Эвандер. — Ты гнешься, ты истекаешь кровью, но всегда поднимаешься. Не беги от себя. Тебе не нужно прятаться.

Уголки глаз Элирии закололо от этого воспоминания. Эвандер верил, что она стоит спасения. И как бы она почтила его память, его жертву, если бы сдалась прямо сейчас?

Никак.

Она не могла.

Но Элирия не знала, хватит ли у нее сил продолжать борьбу. Годами, веками она пыталась сдержать тень внутри себя. Отвергала ее. Отрицала ее. Прятала ее.

И к чему это привело? Тьма никуда не делась. Элирия все так же тонула в ней. Одержимая ею.

Она никогда не уйдет. Тьма была ее частью.

Что-то сместилось. Тепло — крошечная искра — вспыхнуло в крови Элирии, разошлось по венам медленной, размеренной волной. Оно изгнало холод, пустивший в ней корни, заменив его иным огнем.

Сжимающие путы теней ослабли.

Осознание расцвело внутри — росток, пробивающийся сквозь растрескавшийся камень.

Тьма была не просто ее частью.

Тьма была ею самой.

Тьма принадлежала ей.

Сердцебиение Элирии выровнялось. Она медленно выдохнула. Беснующиеся корни вокруг успокоились. Чернота, удерживавшая ее взор в плену, рассеялась.

— Ты моя, — прошептала она. — Ты — это я.

Тени обвились вокруг нее густым дымом, который осел на плечах, и струйки потянулись по рукам. Наблюдая. Ожидая.

Вспышка сомнения зародилась на краю разума Элирии. А что, если она ошибается? Что, если это окончательно превратит ее в то самое чудовище, стать которым она так боялась?

Она качнула головой, пока слова Эвандера звучали в ушах. Она и так провела целую жизнь в страхе перед своей внутренней тьмой. Боялась того, что та заставит ее сделать, кем заставит стать. Но это никогда не было ее правдой. Это она сама применяла силу. Она никогда не пыталась овладеть тьмой — не по-настоящему. Все, что она делала — это отталкивала ее, запирая свою силу за плотиной, которая неизбежно должна была дать трещину.

Не тени определяли ее.

Это она определяла их.

— Скажи нам, кто ты, — потребовала тьма.

Слезы затуманили взор. Голос окреп:

— Я — Элирия Лайтбрейкер. Призрак. Меня могли надломить, но разбить меня вдребезги не так-то просто.

Она сжала ладони. Тени замерли. А затем хлынули обратно в нее, хаос улегся, сплетаясь с дикой магией в ее крови. Кончики пальцев закололо. Светящееся тепло ее магии смешалось с прохладными щупальцами тени… и на свет появилось нечто новое.

Новое, и в то же время почему-то знакомое.

Нечто гармоничное.

Тьма не исчезла. Элирия все еще ощущала ее там, в глубине души. Но она больше не была удушающей тяжестью. Больше не была диким, спящим зверем, пробуждения которого она боялась. Больше не казалась врагом.

Она ощущалась как сила. Больше не разделенная, а единая.

Ее сила.

Мощь потекла по венам Элирии, точно дикий огонь — чистая, неочищенная.

Ей повелевать. Ей придавать форму. Ей приказывать.

Залитое кровью поле боя вокруг нее замерцало, иллюзия начала распадаться. Элирия встала во весь рост, ее крылья расправились во вспышке переливчатого цвета, под стать северному сиянию, танцующему над головой. Искривленный пейзаж из дыма и смерти растворился в тумане. И она снова осталась стоять одна в бездне — целая и невредимая.

И именно в этот миг она ощутила его. Вспышку страха. Далекий зов.

Голос звал ее сквозь бесконечное ничто.

А затем она полетела вниз — сквозь бездну, сквозь воспоминания, сквозь иллюзии.

Нос обожгло едким запахом дыма. Потрескивание горящего дерева заполнило уши. Элирия стояла перед полыхающим коттеджем, вся передняя стена которого обрушилась. Сквозь языки пламени она разглядела маленький столик, несколько опрокинутых стульев. И там, в центре открытой комнаты, свернувшись калачиком на полу, пока вокруг танцевал огонь, лежал Седрик Торн.

Холодно.

Ему было так холодно.

И все же вокруг царил зной. Седрик ощущал, как языки пламени лижут кожу, пока полыхает коттедж. Он не ведал, куда делся тот мужчина — повелитель теней и крови. Тот, кто вырвал его прекрасную, добрую мать из этой жизни. Никаких тел не осталось. Ни изувеченных, обугленных непрошеных гостей. Ни отца Седрика, окровавленного и растерзанного на полу.

Седрик не был уверен даже в том, что его собственное тело находится здесь. А если и находилось, то это была уже не шестилетнее тело, в котором он оказался заперт — не способный вымолвить слово или шевельнуться по своей воле, когда заново проживал самую ужасную ночь в своей жизни.

Седрик остался один.

В холоде и так безумно, безумно одинок.

А затем внезапно одиночество отступило.

Сквозь марево протянулся голос — мягкий, певучий. Он сплетался с треском пламени и клубами дыма. Знакомый. Успокаивающий настолько, что обнаженные нервы Седрика впервые с начала этого кошмара немного улеглись.

— Все хорошо, — промурлыкал голос. — Ты в безопасности. Я держу тебя.

Голова Седрика раскалывалась. Он зажмурился, но картины увиденного воспоминания впечатались с внутренней стороны век.

Мягкое пение заполнило уши, пробиваясь сквозь призрачные крики в голове. Он не знал этой песни, но когда ощутил на спине ладонь, вычерчивающую медленные круги, его колотящееся сердце немного успокоилось.

— Нам нужно идти, — произнес голос. — Ты можешь встать?

Он собирал остатки