Дым и шрам - Гретхен Пауэлл Фокс

За открытым дверным проемом высилась фигура — объятая плащом, окутанная туманом, покрытая тенями. Четвертый участник этой группы, сумевший разрушить всю жизнь Седрика за одну-единственную ночь.

Помимо его воли, с детских губ Седрика слетели слова:

— Призрак.

Все это время он ошибался. Он не слышал это имя в ту ночь. Он произнес его сам.

Седрик видел, как воплощение зла приближается к его матери, пока та стояла прямо, не ведая об угрозе за своей спиной, даже когда готовилась сразиться с тем, кто был перед ней. Он видел тьму, и его детский разум подсказывал ему, что это Призрак — бабайка, рожденная из теней легенда из предостерегающих сказок, которые ему рассказывали.

И теперь Седрик ничего не мог поделать — только смотреть, как эти тени ползут по телу его матери, закручиваясь все ближе и ближе к ее сердцу.

Она швырнула кинжал в мужчину перед собой. Тот закричал от боли, когда лезвие вонзилось ему в бедро. Ее взгляд снова встретился со взглядом Седрика. Она сказала что-то, чего он не мог услышать, не мог разобрать. Затем она беззвучно выговорила три коротких слова.

Их он понял.

Она улыбнулась той самой всепонимающей улыбкой, предназначавшейся только ему.

За ее спиной фигура сжала кулак, и тени разорвали его мать на части.

— Нет! — закричал Седрик — прошлый и настоящий, ребенок и взрослый.

И тогда тьма хлынула волной, и наконец, наконец-то он перестала ощущать хоть что-либо.

Элирия не знала, как долго сражалась. Не знала, сколько жизней забрала.

Мир превратился в марево из хаоса, пляшущих языков пламени и металлического приторного запаха крови. Тени кружились вокруг нее — опьяняющие, дурманящие. Мысли путались, рассыпались и сливались воедино: лица культистов, которых она продолжала разить на поле боя, крики умирающих, пульсация извращенной силы, бьющей по венам.

Она взмахнула выкованным из тени клинком по широкой дуге, рассекая очередного врага. Тот испарился, обратившись в дымку. Замешательство перехватило дыхание Элирии, когда тела убитых и сражающиеся воины вокруг нее рассыпались — точно пыль по ветру.

И Элирия осталась одна.

Абсолютно, совершенно одна.

Тьма снова опустилась на землю, и эта бесконечная бездна обвилась вокруг нее, кольцом сжимая, поглощая.

— Вот кто ты на самом деле, — прошептала тьма у самого уха.

— Это неправда, — попыталась выговорить она в ответ.

— Ты всегда была такой. Чудовищем. Порождением мести. Бесконечной тьмой.

— Вон из моей головы! — закричала она в мыслях, и вслух, пока прошлое просачивалось в настоящее.

Элирия рухнула на колени, сжав голову окровавленными руками, пока тени плотно обвивали туловище. Образы в ее разуме искажались и сплетались воедино. Двести лет непрестанной бдительности. Двести лет попыток сделать все — вообще все, лишь бы удержать тьму под контролем, удержать на цепи, похоронить под толщей лет. Два века страха оступиться и ужаса перед тем, что произойдет, если она снова выпустит ее наружу.

Два века, полных сожаления и скорби о тех редких днях, когда это все же случалось.

Мало кто знал. Даже Кит. Шепотки, конечно, ходили. Слухи о том, что произошло на поле боя у замка Люмин. Но не более того. Элирия заперла правду на замок — похоронила так глубоко внутри, что та выплывала на поверхность только в самые темные минуты. Нет, в самые слабые.

За исключением Эвандера..

Он знал и был рядом, когда она оступилась в первый раз. В первый раз со времен Битвы за Люминарию, когда тени вырвались из нее, требуя крови и мести. Это не был порыв, рожденный злобой, она знала. Это был рефлекс. Защита. Аванпост, где она находилась, был почти захвачен: одна из уцелевших ячеек культистов Малакара проникла туда ночью. Хаос стоял невыносимый — воины падали вокруг нее, кристаллические стрелы пробивали крылья и крушили доспехи.

Элирия и без того была вся в крови, изможденная после битвы, чтобы оттеснить врага, попыток вытолкнуть его за пределы аванпоста, чтобы восстановить защитные чары. Она не могла спасти всех. И была настолько занята сдерживанием очередной волны культистов, что не заметила одинокого сангвинага, наступавшего на троих молодых солдат — совсем еще новобранцев, изо всех сил пытавшихся держать оборону.

У них не было ни единого шанса. Она видела это в их глазах — ощущала их ужас, когда маг крови подбирался к ним, а в его руках материализовался светящийся кристаллический меч. Их страх, их отчаяние, их безнадежность. Это сломало что-то внутри нее.

Она почувствовала, как тьма прокладывает себе путь на поверхность. Тьма шептала такие сладкие обещания. Элирия может спасти их. Она может остановить это. Остановить все. Нужно лишь отпустить себя.

И она отпустила.

А когда тьма наконец отступила, когда тени уползли обратно в глубины ее души, не осталось ничего.

Ни сангвинага, которого она намеревалась остановить.

Ни молодых солдат, которых она пыталась спасти.

Она убила их всех.

Эвандер нашел ее потом, сжавшуюся в комок в углу разрушенного двора. Дрожащую, измотанную, сломленную.

Он не вздрогнул.

Не отшатнулся от чудовища, которым она была.

Он прижал ее к себе. Сказал, что она не одна. Что он останется с ней, поможет ей, все исправит.

Элирия знала лучше. Знала, что это не исправить. После содеянного пути назад уже не было.

Но это не помешало Эвандеру попытаться. И двадцать пять лет назад, когда он объявил Элирии, Кит, своей матери и всему поместью Рейвенсвинг, что отправляется на Испытания, чтобы завоевать Корону Согласия — ради славы и страны, ради своего народа — она поняла.

Она поняла, что он делает это ради нее.

Дыхание Элирии перехватило. По ее вине он отправился на Испытания. По ее вине он ввязался в эту безумную погоню за недостижимым призом. Существует ли вообще Корона Согласия? Насколько все знали, Дефиния могла разбить ее на тысячу осколков. Наградой в конце этих бесконечных испытаний могли оказаться всего лишь жалкие крупицы силы. Вряд ли они стоили того, чтобы за них умирать.

Но Эвандер был именно таким. Мертвым.

Из-за нее.

Вина давила на Элирию. Она раздавила ее, прижала к земле. Тени сжимались все плотнее — цепи, затягивающиеся вокруг тела.

— Ты видишь свою силу. Ты знаешь, на что способна, — произнесла тьма, почти любя. Словно то, на что она способна, было чем-то хорошим. Чем-то, чем стоило гордиться. Чем-то, чего следовало желать.

— Прими нас, — мурлыкала она. — Позволь нам сделать тебя той, кем ты всегда должна была стать. Нашим темным оружием. Нашей королевой теней.

На