Дым и шрам - Гретхен Пауэлл Фокс

я. Но даже если бы у меня был ответ, — она рассмеялась, — глубоко сомневаюсь, что на свете есть хоть какие-то слова, способные тебя убедить. Тебе просто придется поверить.

— Поверить тебе?

— Поверить себе. Ну и да, в идеале, поверить мне за компанию. — Она подняла руки ладонями вперед в знаке примирения. — Я знаю, насколько немыслимым это кажется, поверь мне. Но доверие — это клинок, заточенный с обеих сторон. Он может ранить, да. Но он также и защищает.

Плечи Седрика опустились: ее слова ворвались в хаос в его голове. Этого было недостаточно, чтобы прояснить разум.

— Я не умею, — выговорил он.

Элирия переступила с ноги на ногу, словно собиралась подойти к нему, но передумала:

— Тогда начнем с малого. С одной простой правды. Если ты не веришь больше ничему в этом мире, сэр Торн, поверь тому, что я скажу дальше.

Она глубоко вдохнула, будто из ее губ вот-вот должно было вырваться грандиозное признание.

Седрик затаил дыхание.

— Я. Больше. Не. Хочу. Здесь. Находиться. — Она выделяла каждое слово хлопком в ладоши, а на лице застыло раздражение.

Из горла Седрика вырвался сдавленный смешок.

Уголок губ Элирии дрогнул:

— Так что нам не обязательно быть в восторге от происходящего, мы даже не обязаны нравиться друг другу. — Она сделала паузу, провоцируя его ответить на эту очевидную наживку.

Он прикусил язык.

С тихим вздохом она продолжила:

— Но не думаю, что выберусь отсюда без тебя. В конце концов, это твое представление, если можно так выразиться. Я даже не знаю, с чего начать поиски выхода. Что скажешь?

— Ладно, — буркнул Седрик, с удовольствием отметив, что его хриплый голос скрыл возникшее веселье. — Но если ты…

Элирия прервала его взмахом руки:

— Да-да. «Если ты предашь меня, я заставлю тебя пожалеть». Что-то в этом роде, верно?

Ему хотелось улыбнуться на это, хотя он смог выдавить лишь изнуренный выдох. И все же впервые за долгое время в груди Седрика расцвело что-то легкое.

Они с Элирией были избиты и изранены, каждый нащупывал дно на опасной глубине. Но что-то сместилось.

Это не было доверием — не совсем. Но хрупким и шатким перемирием.

Это было началом.

— Ты не один, Седрик, — произнесла она, словно отвечая на его самые сокровенные мысли. Ее голос прозвенел, точно колокол, смывая последние следы тумана из его разума.

— А если тебе все еще хочется размахивать кулаками, — продолжила она, — прибереги это для того, что ждет в следующем испытании. Или для сморщенной физиономии Белиена. — Она шутливо огрела его, задев предплечьем его руку.

А затем скривилась, из зажатых зубов вырвалось шипение.

— Что? Что такое? — спросил Седрик, и его слова вырвались суматошным комком, вовсе не так, как он планировал.

— Ничего, — ответила она.

Но Седрик не упустил из виду, как ее рука дернулась к предплечью, а брови сдвинулись от боли.

— Ты ранена.

— Я в порядке.

— Покажи, — потребовал он.

Со слишком уж драматичным закатыванием глаз она уступила, вытянув руку прямо перед собой, как ребенок.

Взгляд Седрика тут же приковала воспаленная, розовая кожа на внутренней стороне ее предплечья. Ожог.

— Как это вышло? — Он перевернул ее руку в своих ладонях, осматривая на предмет других повреждений.

— О, дай-ка подумать. Вряд ли это произошло, когда я пыталась выволочь сотню килограммов человеческого мертвого груза из горящего здания, верно?

Седрику хотелось возразить, но вина скрутила внутренности.

— Я… мне жаль.

Она отмахнулась:

— Видала и похуже. — Ее свободная рука сжалась на ноге, будто она собиралась потереть бедро, но вовремя остановилась. Она кашлянула. — В моем собственном испытании, если честно, досталось сильнее.

Она вытащила край блузки из-за пояса, приподнимая его и обнажая полосу гладкой бледной кожи на животе.

Седрик мысленно проклял себя за то, как подскочил его пульс от этого зрелища.

— Что ты делаешь? — быстро выговорил он, отпустив ее предплечье так, словно оно резко стало ядовитым.

— Успокойся, сэр Ханжа. Я просто хотела показать тебе, где меня… — Она осеклась. — Хм. Странно.

— Что странно?

— Меня больно полоснуло вот здесь, когда я… — Она сделала паузу. — Полагаю, это действительно было лишь частью иллюзии, да?

Иллюзией. Но если ее испытание было не более чем иллюзией, убедительной, сбивающей с толку, в этом он не сомневался, но все же иллюзией, тогда почему его испытание оставило ее с ожогом?

Если Элирию мучил тот же вопрос, по ней нельзя было сказать. Нет, она забросила собственную травму и теперь бегала взглядом по телу Седрика. Сканировала его, осматривала.

— Где ты ранен? Где твои ожоги? — спросила она с такой пылкостью, от которой вина укоренилась еще глубже внутри Седрика.

Он взглянул на себя — осмотрел руки, ноги. Его одежда была обуглена, кое-где прожжена. Он знал, что чувствовал жар лижущего его пламени. И все же не мог найти ни единого следа, ни единого знака там, где огонь коснулся его кожи.

В этом не было никакого смысла.

Грань между реальностью и чем бы то ни было размывалась все сильнее. Седрик не понимал этого испытания, этой проверки. В чем смысл всего этого? Хоть чего-то из этого? Как это доказывает, что кто-то достоин короны?

— Когда я разберусь с этим, я тебе сообщу, — выговорила Элирия.

Седрик сжал челюсть. Он и не заметил, что произнес это вслух. Выдохнув с досадой, он провел рукой по волосам, откидывая выбившуеся кудри со лба.

Элирия внимательно наблюдала за ним, и на ее фарфоровом лице читалась эмоция, которую он не мог распознать.

Седрик кашлянул:

— Как ты попала сюда? Как ты выбралась из…

— Из моего собственного кошмара на заказ?

— Да.

— Не уверена до конца. Очень информативно, знаю.

Он фыркнул в знак согласия.

— Я просто… Я была там, меня окружало вот это — я не знаю, как это описать. Эта пустота, эта…

— …бездна. — Слово едва не застряло в горле Седрика.

Озадаченное выражение мельком пробежало по ее лицу:

— Да, именно. Я только что… — Она опустила глаза, и Седрик подумал, далеко не в первый раз, что с этой штукой под названием «доверие» у нее самой дела обстоят не лучшим образом.

— Ты только что…? — подтолкнул он.

Она взглянула на него. Когда ее драгоценные глаза встретились с его взглядом, Седрику пришлось сделать усилие, чтобы не отвести взор. Они были так полны боли, так полны уязвимости. В них он видел годы накопившейся муки, одиночества. Но там была и крошечная искорка надежды. Какой-то новый покой, которого, он мог поклясться, раньше не было.

Он не знал, как к этому относиться.

Судя по всему, как и она. Потому что в