Твой худший выбор - Ольга Сергеевна Рузанова

Данилов исследует мое лицо, грудь и ключицы полупьяным расфокусированным взглядом и, сжав талию руками, подтягивает меня ещё ближе, так, что между нами совсем не остается пространства и, когда я откидываю голову назад, проводит губами по линии подбородка.

— М-м-м-м... как крепкий виски, — проговаривает заплетающимся языком.

Я целую уголок его губ, прихватываю нижнюю, прикусываю ее зубами и торможу себя, чувствуя, что срываюсь. Мышцы между ног сокращаются.

— Высунь язык, — просит он тихо.

— Зачем?

— Давай, Кира.

Тяжело сглотнув, я делаю так, как он просит. Прикрыв глаза, высовываю язык и чувствую, как он проводит по нему своим.

Судорожно втягиваю воздух и повторяю то же действие уже сама. Порок, разнузданность и пошлость — три синонима для Данилова. Мы целуемся, облизывая друг друга, и взасос едва ли не до состояния асфиксии. Губы болят, челюсти тоже, но хочется ещё и ещё.

— Как расстегивается твое платье?...

— А... сейчас... — голова кружится, изображение перед глазами раскачивается, и я не сразу понимаю, о чем речь.

— Молния... где она, Кира?...

— Кажется, на спине...

Снять его, избавиться от тесной душной ткани и почувствовать руки Дениса на коже вдруг превращается в жизненно необходимую потребность.

Он возится с ней почти минуту, а потом стягивает платье с плеч и опускает до пояса.

— Выгнись назад, — велит шепотом, — Я сдохну, если не почувствую их вкус.

Глава 44

Денис

Я понятия не имею, почему меня так повернуло на ее груди. Никогда прежде не замечал за собой таких пристрастий. Сочные формы, рабочий рот, соответствующие навыки — этого было достаточно, чтобы больше ни о чем не думать. На сиськи вообще внимания не обращал — главное, чтобы они были.

Но, блядь, сиськи Рокотовой просто срывают крышу и превращают меня в голодного, капающего слюной пса.

Кира отстраняется и, прогибаясь в пояснице, предоставляет мне доступ к совершенным холмикам.

Не сдержавшись, подобно зверю, кусаю грудь и тут же, словно замаливая вину, погружаю плоть в рот прямо в лифчике. Заметил, как заводит ее именно это.

— Боже... — выстанывает она, — Вот черт!... Сделай так ещё, Денис!

Мои яйца вот-вот лопнут, и посинеет болт, но делать все, чтобы слышать ее стоны, я готов до бесконечности.

— Конечно... Как?... — ударяю языком по соску прямо через черное кружево белья, — Так?...

— Да-а-а-а... Господи боже мой, да!...

— Или так? — цепляю зубами чашечку и обнажаю грудь.

Кира начинает задыхаться, смотрит на меня большими полубезумными глазами и постоянно сглатывает слюну.

Сука... я же чувствовал ее с самого начала. С тех пор, как она передо мной задницей в коротких юбках крутить стала. Смотреть многозначительно и усмехаться. Нервы мои в косы заплетать. Знал, что с ней только так — до вспышек перед глазами и дикого безумия.

— Так нравится?...

— О-о-о-о, да-а-а-а!...

Запустив пальцы в мои волосы, подставляет то одну, то другую грудь. Дышит часто и поверхностно, двигает бедрами.

— Кира... Бедняжке хреново, Кира...

— Да?... — отзывается, поглощенная в собственные ощущения.

Выпрямляет спину и набрасывается на мои губы. Мы целуемся как одержимые, мокро, бесстыдно. Рокотова, найдя нужный угол и подобрав идеальный темп, скачет по мне, ездит вдоль ствола туда — сюда и, кажется, чтоб меня черти съели, собирается кончить.

— Кира?...

Забираюсь руками под пышный подол и обхватываю ладонями ягодицы.

— Блядь-сука-нахуй... блядь!... — шевелятся ее губы, и темп начинет нарастать.

В моих мозгах кипит, в штанах дымится так, что сводит мышцы напряжением. Я сам, кажется, собираюсь спустить в трусы.

— Кира... стоп!... Остановись, слышишь?!

Не слышит. Не видит нихрена и не понимает. Опаляя мое лицо рваными вздохами, стремительно приближается к оргазму.

Сцепив зубы, я впиваюсь пальцами в ее ягодицы, и просто терплю. Толчок, обратный ход, ещё один толчок, и ее едва не скручивает в узел.

— Мама!... Господи... я умираю!...

Она вздрагивает, содрогается в нешуточных судорогах и трясется в моих руках. А потом, шумно выдохнув, падает на меня и утыкается кончиком носа в ухо.

Я не шевелюсь, не дышу и даже, сука, не моргаю, потому что одно неверное движение, и я начну дергаться и трястись так же, как Рокотова только что. Такого позора Даниловское эго не переживет.

Проходит минута, за ней бесконечная вторая. Кира поднимает голову и смотрит в мои глаза с смесью смущения и благодарности.

— Спасибо, — шепчут беззвучно ее губы.

— Блядь... — вылетает из меня, — Да за что?...

— Ну...

— Я же нихрена не сделал. Ты все сама...

Ее щеки становятся цвета спелых томатов. Облизав губы и сглотнув, Кира пытается выдавить улыбку.

— Нет... это все ты...

— Окей.

Убрав за ухо прядь волос, она опирается руками в мои плечи и осторожно с меня слезает. Я молчу — после произошедшего в голове пусто. И вообще не знаю, что говорить.

— Моя очередь, да?... — спрашивает тихо, опускаясь взглядом к бугру в штанах.

Переживая очередной приступ похоти, я роняю голову на подголовник и прикрываю глаза рукой. Пусть делает, что хочет. Смотрит на него, говорит, трогает, пусть даже постучит по нему, как по микрофону. Я уверен, мне будет этого достаточно.

Слышу частое взволнованное дыхание, недолгую возню и, наконец чувствую легкое касание к моей ширинке. Желание пробивает молнией насквозь и пригвождает к креслу.

— Кира... маленькая, поторопись.

— Хорошо... бедняжка совсем измучился...

— Хуево ему, Кир... совсем плохо.

Она издает не то смешок, не то нервный всхлип и, дергает пряжку ремня. Расстегивает его так мучительно долго, что мне приходится помочь и с ремнем, и с молнией. Затем руки убираю, хочу, чтобы трусы стянула сама.

— Я ещё раз предупреждаю... — проговаривает Рокотова еле слышно, — Опыта ноль, но...

— Давай уже... мать твою!... Возьми его, Кира...

Резинка трусов натягивается, и болт, наконец, вываливается наружу. На свежий воздух, прямиком в ее ладошку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ой!... Такой... он такой тяжелый!... И горячий!... — начинает тараторить, запинаясь и заикаясь, в общем, оттягивая знаковый момент.

— Поцелуй его.

— Сейчас...

Съезжает задницей вниз и, опираясь локтем в мое отведенное в сторону колено, приближает в члену свое лицо.

— Кира... — рыдаю я, — Ебаный в рот!...

— Да, сейчас!... — восклицает приглушенным голосом и, хвала всем небесам и святому Патрику, целует его