Месть для дракона! Цель: сердце! - Татьяна Сотскова

Я не мог позволить этому случиться. Не мог допустить, чтобы мая же семья, моя кровь, стала той силой, что отнимет у меня единственное, что по-настоящему имело значение с тех пор, как я потерял брата.

Мысль о том, что Кассиан, сам того не желая, может своим вмешательством разрушить хрупкое доверие, что зародилось между нами в лесу, заставила мою кровь похолодеть. Калиста сжалась бы, как раковина. Отшатнулась. Исчезла. И я знал — если она захочет исчезнуть, ни я, ни весь клан Лазурных не найдут ее.

Игры в беззаботного наследника, маски, отговорки — все это вдруг показалось детским, наивным и смертельно опасным баловством. Я пытался уважать ее границы, ждать, пока она сама откроется. Но теперь времени на это не было. Тикали часы, и тикали они не в мою пользу.

Я больше не мог ждать.

Решение пришло не как озарение, а как единственно возможный выход. Тихий, твердый и не допускающий возражений.

Хватит.

С этого слова все внутри меня встало на свои места. Тревога не ушла, но ее сменила холодная, отточенная решимость. Та самая, что вела меня в бой во время Обряда Силы.

Я резко развернулся и вышел из комнаты, даже не прикрыв за собой дверь. Мои шаги по каменному полу коридора звучали громко, ровно и неумолимо. Я не бежал, но шел с такой целеустремленностью, что редкие проходившие мимо студенты невольно жались к стенам, пропуская меня.

Я не знал, где она. В библиотеке? В своей комнате? На очередной лекции? Неважно. Я буду искать ее везде. Я обойду всю академию сверху донизу, но найду ее.

Потому что игра была окончена. Пришло время правды.

Глава 21

Каждая секунда в комнате тянулась как смола. Я не могла усидеть на месте. Я то подходила к окну, вглядываясь в даль в надежде увидеть знакомую повозку, то нервно поправляла уже идеально заправленную кровать, то замирала посреди комнаты, прислушиваясь к шагам в коридоре.

Сердце колотилось где-то в горле, сжимаясь в ледяной комок от страха и предвкушения. Пиера. Мой якорь. Моя единственная связь с той, настоящей жизнью. Та, перед кем я могла быть слабой. И та, кому я должна была вывернуть душу наизнанку.

И когда наконец раздался тихий, но уверенный стук в дверь, я вздрогнула так, словно в меня выстрелили. Я сделала глубокий, дрожащий вдох и бросилась открывать.

И вот она стояла на пороге. Пиера. В своем самом лучшем, хоть и простом, платье, с дорожной пылью на подоле и огромной, чуть помятой корзиной в руках. Ее лицо, изрезанное морщинами забот и труда, озарилось такой теплой, такой безгранично любящей улыбкой, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Дитятко мое! — выдохнула Пиера, и ее голос, хриплый от дороги, прозвучал как самая сладкая музыка.

Она отбросила корзину прямо в коридор и раскрыла объятия. Я бросилась в них, зарывшись лицом в знакомое, пахнущее дорогой, хлебом и домом плечо. Я вжалась в нее, как в спасительную скалу, чувствуя, как знакомые руки крепко сжимают меня, покачивая из стороны в сторону, словно я была все еще той маленькой девочкой, которую когда-то приютили.

И на мгновение все было идеально. Все тревоги, вся тяжесть правды отступили. Были только мы двое и это всепрощающее материнское тепло.

Но долго длиться этому было не суждено. Груз того, что я хранила внутри, оказался тяжелее. Я почувствовала, как мои собственные объятия становятся деревянными, а спина напрягается. Я медленно, почти с усилием отстранилась, стараясь не смотреть Пиере в глаза.

— Мама… — голос мой прозвучал сипло и неузнаваемо. — Заходи. Прости, что тут… не особо убрано.

Пиера вошла, окинув комнату внимательным, привыкшим к деталям взглядом кухарки. Ее улыбка не исчезла, но в глазах появилась тень беспокойства.

— Да уж, царские хоромы, — пошутила она, но шутка прозвучала натянуто. Она повернулась ко мне и взяла меня за руки, внимательно вглядываясь в лицо. — Что-то ты бледная, Алисия. Совсем не похожа на студентку, которая должна быть счастлива. Не обижают тебя тут? — В ее голосе зазвучали знакомые, защитные нотки.

Этот вопрос, эта простая забота, стали последней каплей. Я отвела взгляд, мои пальцы сжали руки Пиеры так, что костяшки побелели.

— Нет… нет, мама, все хорошо. Здесь… здесь все прекрасно. — Я сделала паузу, пытаясь собраться с мыслями, найти правильные слова, но их не было. Была только горькая, неотложная правда. — Просто… я должна тебе кое-что сказать. Нечто очень важное.

Я подвела Пиеру к кровати, усадила ее и села рядом, не отпуская ее рук, словно боялась, что та сбежит, едва услышит начало.

— Я… я встретила здесь одного дракона, — начала она, уставившись в их сцепленные пальцы. Голос мой дрожал и срывался. — Дракона. Из клана… из клана Лазурных.

Я почувствовала, как пальцы Пиеры резко сжались, но не подняла глаз. Я не могла.

— Его зовут Зенон. И он… он не такой, как я думала. Он не чудовище. Он добрый, и смешной, и… — мой голос предательски дрогнул, — … и я думаю, я в него влюблена.

Я рискнула поднять взгляд. Лицо Пиеры стало маской из камня. Ни удивления, ни гнева. Лишь леденящее душу, напряженное ожидание. Она все понимала. Чувствовала, что это лишь начало.

— И… он рассказала мне о дяде Кассиане. О том, что случилось… с его сыном.

Тишина в комнате стала густой и звенящей. Пиера не двигалась, словно превратилась в статую.

— Он рассказал мне свою версию, — прошептала я, и наконец в моем голосе прорвалась боль, которую я так долго сдерживала. — Мама… то, что они сделали… наша семья… Это правда? Мы… мы действительно…?

Я не смогла договорить. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и невыносимый. И в глазах Пиеры, наконец, что-то дрогнуло. Нежность и любовь уступили место старой, выстраданной боли. И в них не было отрицания.

Было лишь молчаливое, горькое признание.

Взгляд Пиеры изменился. Из любящего и обеспокоенного он стал тяжелым, полным неизмеримой грусти и чего-то еще… чего-то горького и давно затаенного. Она медленно опустилась на кровать, ее плечи сгорбились под невидимой тяжестью.

— Твой отец… — начала она, и ее голос был глухим, будто доносился из-под земли. — Твой отец был умным, амбициозным человеком. Он видел, как наше маленькое королевство теряет влияние, и решил… взять судьбу