Спорим, не отвертишься? - Мари Скай

— Мы сделали друг друга счастливыми, — поправляю я, глядя в его бездонные глаза.

— Мы сделали друг друга, — повторяет он, как самую главную молитву.

Мы целуемся под серым зимним небом, и первый снег падает нам на плечи. Мне кажется, что внутри нас сейчас горит настоящее солнце, способное растопить любые льды.

Потому что мы вместе. Потому что мы семья. Потому что это — навсегда.

Эпилог 1

Трудности быть мамой

Вот подробная версия этого фрагмента — с акцентом на эмоции, детали и расширение сцен, чтобы текст стал более объемным и чувственным.

Стоя перед зеркалом, я в который раз пыталась найти в этом огромном шаре себя прежнюю.

Безуспешно. Прежняя Алиса, с талией и возможностью завязать шнурки, исчезла около трех месяцев назад. Сейчас по ту сторону стекла отражалась незнакомка с круглым лицом, отекшими лодыжками и животом таких размеров, что, казалось, туда поместился бы не только ребенок, но и небольшой чемодан для роддома.

— Ты прекрасна, — раздалось за спиной, и теплые руки Саши обвили то, что когда-то было моей талией.

— Я похожа на бегемота, — капризно протянула я, отворачиваясь от зеркала. — На беременного бегемота, который съел еще одного бегемота.

— На самого красивого беременного бегемота во Вселенной, — поправил он, целуя меня в шею, туда, где пульсировала жилка. — Самого желанного.

— Саша! Это ужасный комплимент!

— Это честный комплимент. Я люблю бегемотов, — его ладони легли мне на живот, и в ту же секунду изнутри прилетел мощный толчок. — Ого! Наш малыш тоже возмущается. Говорит: «Не смей обижать мою маму, папа!».

Я рассмеялась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Восьмой месяц беременности — это действительно отдельный вид ада и рая одновременно. Рай — это чувствовать, как внутри тебя растет новая жизнь, как Саша разговаривает с животом по ночам, читая вслух сказки. Ад — это спать только на левом боку, потому что иначе малышу не нравится, не видеть свои ноги уже две недели и просыпаться в три часа ночи от дикого желания съесть банку соленых огурцов, закусывая их клубничным вареньем.

— Как там наш футболист? — спросил Саша, помогая мне отлепиться от зеркала и медленно направляясь в сторону кухни.

— Толкается. Думаю, у него там не просто футбол, а целый чемпионат мира. Или он пытается пробить себе путь наружу ногой.

— Наверное, мальчик, — улыбнулся он, поддерживая меня под локоть. — Будет таким же активным, как папа.

— Или таким же упрямым, как мама, — парировала я, останавливаясь перед входом на кухню, чтобы перевести дух. — Спорим, что девочка?

— Спорим. На что?

— На ночной досмотр, — усмехнулась я. — Если проиграешь — месяц встаешь к малышу по ночам.

— Идет. Но я все равно выиграю, — он чмокнул меня в нос. — Я чувствую.

Завтрак проходил в привычной атмосфере нежности и суеты. Саша намазывал мне тост маслом, я пила сок маленькими глоточками, потому что желудку было тесно. Мы обсуждали планы. Роддом уже выбран, сумка с документами лежала на видном месте, сумка с вещами стояла в прихожей, готовая к эвакуации. Комната для малыша была вылизана до стерильности: кроватка с балдахином, который сшила мама Саши, комод, заваленный ползунками и распашонками, и мобиль с единорогами, который дед собственноручно собирал два часа, ругаясь последними словами.

— Дед звонил утром, — сказала я, жуя тост. — Спросил, не родила ли я еще. Я ответила, что если бы родила, он бы узнал первым. Он обиделся, что не первым, а где-то третьим.

Саша рассмеялся.

— А моя мама вчера прислала фотографию коляски. Она нашла какую-то модель с подогревом матраса и встроенным вентилятором. Я пытался объяснить, что в России зима, а не Сахара, но она сказала, что ребенок не должен потеть.

— Наши родители сойдут с ума от счастья, — вздохнула я. — И нас заодно.

— Главное, чтобы мы сами не сошли, — улыбнулся Саша, глядя на меня с такой любовью, что у меня перехватило дыхание. — Я так тебя люблю, Алиса.

— И я тебя, — ответила я, чувствуя, как малыш снова пинается, словно соглашаясь.

Мы были так счастливы, что это даже пугало. Наверное, поэтому судьба, любительница драматических эффектов, решила напомнить о себе именно в три часа ночи.

Я проснулась от странного ощущения влаги. Спросонья, в липком полусне, я подумала, что, кажется, не добежала до туалета. Но когда окончательно пришла в себя и села на кровати, поняла — это не то. Воды. Это отошли воды.

— Саша! — закричала я, хватая его за плечо. — Саша, вставай! Пожар! То есть, не пожар! Роды!

Саша подскочил так, будто его ударило током. Глаза бешеные, волосы дыбом.

— Что? Где? Кто? Пожар?

— Воды отошли! — выдохнула я, пытаясь дышать ровно. — Наш футболист решил, что матч пора начинать, не дожидаясь девятого месяца!

Саша побелел. Потом покраснел. Потом вскочил с кровати и заметался по комнате, как тигр в клетке.

— Воды? Какие воды? То есть, это сейчас? Прямо сейчас? А сумки? Где сумки? А документы⁈ А машина, я забыл, где ключи от машины!

— Саша! — крикнула я, потому что началась первая схватка, и она была ощутимо сильнее тех тренировочных, что были раньше. — Саша, успокойся!

— Я спокоен! — заорал он, споткнувшись о собственные тапки. — Я абсолютно, мать его, спокоен! Я просто не могу найти штаны! Куда я положил штаны⁈

Я посмотрела на него сквозь пелену боли и рассмеялась. Сквозь слезы.

— Саша, они на тебе.

Он замер, уставился вниз. Синие спортивные штаны действительно были на нем. Он выдохнул так, будто скинул с плеч мешок картошки.

— Прости. Я просто… — он подошел ко мне, взял за руку. — Я первый раз рожаю. Я волнуюсь.

— Ты не рожаешь, — сквозь зубы процедила я, пережидая схватку. — Ты поддерживаешь.

— Я поддерживаю, — повторил он, словно мантру. — Я поддерживаю. Я спокоен. Я скала.

Скала дрожала, пока загружала меня в машину, забыв надеть куртку.

Дорога до роддома запомнилась урывками: фары встречных машин, сжатые до белизны костяшки Сашиных пальцев на руле, и его непрекращающийся, как радио, монолог.

— Все будет хорошо, — бормотал он, вжимая педаль газа. — Все будет просто замечательно. Ты справишься, ты сильная, я в тебя верю. Мы справимся. Врачи тут лучшие. Малыш здоровый. Мы назовем его…

— Саша, — перебила я, когда очередная схватка отпустила.

— Что?

— Заткнись, пожалуйста, и следи за дорогой. Если мы не доедем, будет обидно.

— Понял. Заткнулся. Слежу, — послушно кивнул он.

Я снова рассмеялась. Даже в аду, даже в этом кошмаре боли и страха, он умудрялся быть самым смешным и самым родным человеком на свете.

В роддоме все завертелось быстро. Меня переложили на