Развод. Я (не)твой подарок, дракон! - Юлианна Винсент

— Покажи мне, — сказала я, глядя ему в глаза. — Покажи, что я тебе нужна.

Он наклонился, и его губы нашли мои — нежно, медленно, пробуя на вкус, словно в первый раз. Я выгнулась навстречу, запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как его руки скользят по моему телу, поглаживают плечи, талию, бедра.

 Каждое движение было неторопливым, почти благоговейным, будто он боялся спугнуть меня своей силой.

— Ты такая, — прошептал он мне в губы, — невыносимая, упрямая, прекрасная. Моя!

— Твоя, — выдохнула я в ответ. 

Он улыбнулся и я почувствовала, как его сдержанность рушится, уступая место огню, что горел в его глазах.

Он целовал меня, и каждый поцелуй был как обещание. Мои губы, шея, плечи, ключицы — он не торопился, он изучал, запоминал, будто хотел запечатлеть в себе каждую черточку, каждую родинку, каждый вздох. А я отвечала ему тем же, проводя ладонями по его плечам, груди, животу, чувствуя, как под моими пальцами напрягаются мышцы, как его дыхание становится глубже, а руки — настойчивее.

— Рик, — выдохнула я, и мой голос был похож на мольбу.

Он поднял голову, посмотрел мне в глаза, и в его взгляде было столько нежности, что у меня защипало в носу.

Когда все кончилось, я лежала, уткнувшись носом ему в шею, и чувствовала, как его пальцы перебирают мои волосы. В камине догорали последние поленья, за окном тихо падал снег, и где-то вдалеке еще слышались голоса праздничных гуляний.

— Знаешь, — сказала я, не открывая глаз, — а ты, оказывается, очень даже неплохо целуешься.

Он тихо рассмеялся, и его смех отозвался вибрацией у меня в груди.

— У меня был хороший учитель, — прошептал он мне в макушку.

— Кто же? — я приподняла голову, заглядывая ему в лицо.

— Ты, — ответил он просто. — Ты научила меня, что значит хотеть по-настоящему. Что значит ждать. Что значит бояться потерять.

Я не нашлась, что ответить. Только прижалась крепче, чувствуя, как кольцо на моем пальце мягко светится в такт биению его сердца.

Мы пролежали так до самого рассвета — говорили, молчали, смеялись, снова целовались, и я впервые в жизни не думала о том, что будет завтра. Потому что завтра было здесь, рядом, в этих руках, в этом доме, в этом мире, который стал моим. 

А когда первые лучи солнца позолотили заснеженные крыши Хельгарда, я закрыла глаза и заснула с улыбкой, чувствуя, как его дыхание ровно и спокойно согревает мою щеку.

Эпилог

Свадьбу сыграли через месяц, когда земли Хельгарда окончательно ожили, а в замок потянулись обозы с зерном из Вальдхейма. Я смотрела, как в парадный двор въезжают тяжелые фургоны, как слуги разгружают мешки и бочки, как Марта, раскрасневшаяся и счастливая, командует на кухне, и чувствовала, как внутри наконец-то утихает та тревога, что жила там с самого моего появления в этом мире. 

Рикард настоял, чтобы церемония прошла на той самой поляне, под голубой елью. Ель теперь светилась не только по ночам, но и днем, и маги говорили, что она станет хранительницей этих земель на многие годы. 

Мы стояли под ее ветвями, я, в белом платье, расшитом серебром, смотрела в золотистые глаза своего дракона и не верила, что все это происходит со мной. Семьдесят три года в прошлой жизни, и ни одного дня такого счастья.

— Клянусь, — сказал Рикард, и голос его разнесся над поляной, заставляя замолчать даже самых маленьких гостей, — что отныне и навсегда ты будешь для меня не просто женой. Ты будешь моим домом, моей силой, моей свободой. Я клянусь, что никогда не заставлю тебя чувствовать себя пленницей. И что каждое утро буду благодарить судьбу за то, что она привела тебя в мою жизнь.

Я слушала, и слезы текли по щекам, а он вытирал их большими пальцами, улыбаясь.

— А я, — сказала я, и голос мой дрогнул, — клянусь, что больше никогда не буду прятать свои чувства за маской безразличия. Я клянусь, что буду рядом, что буду надоедать тебе своими идеями, что буду смешить тебя, злить, но никогда — никогда — не позволю тебе забыть, как я тебя люблю.

Потом были поцелуй, крики “горько”, и Марианна, кажется, даже считала вслух, пока Аластор не утянул ее в сторону. Паулина плакала, Фрея смеялась, а Герард с самым серьезным видом предлагал Рикарду “беречь сокровище, которое ему досталось”. 

Пиршество длилось до глубокой ночи. Столы стояли прямо на снегу, накрытые тяжелыми скатертями, над ними горели магические фонари, и казалось, что весь Хельгард вышел на эту поляну — чтобы пить, есть, танцевать и радоваться.

А спустя еще месяц, одним еще морозным, но уже весенним днем я обнаружила, что меня ужасно воротит от любых запахов и вместо радости от принесенного Рикардом кофе в постель, я ринулась в ванну освобождать свой желудок.

— Лина, что с тобой? — встревоженно спросил муж из-за двери. 

— Ничего, — немного оклемавшись, ответила я, возвращаясь в спальню. — Кажется… кажется, я беременна.

Он не понял сначала. А потом его глаза расширились, и он перевел взгляд с моего лица на мой живот, и обратно, и я увидела, как на его глазах выступили слезы.

— Ты… — выдохнул он, и голос его сел. — Лина…

— Похоже на то, — я взяла его за руку, прижала к своему животу. — Похоже, что кофе на ближайшие девять месяцев исчезнет из моего рациона. 

Он обнял меня так крепко, что я пискнула, и закричал на всю комнату:

— У НАС БУДЕТ РЕБЕНОК! 

Когда мы сообщили об этом друзьям, прибывшим в гости из Вальдхейма, тишина длилась ровно секунду. Потом грянул такой шум, что я зажала уши. Герард что-то кричал, хлопая Рикарда по спине, Аластор поднял кубок, Марианна кинулась обнимать меня, и тут же, отстранившись, объявила:

— Я буду крестной!

— Это еще почему? — возмутилась Фрея, подлетая с другой стороны. — Первой крестной буду я!

— Девочки, девочки, — Паулина, королева Вальдхейма,