Подари мне второй шанс - Майарана Мистеру

Заорал. На весь сад, возмущённо. Никогда в жизни я так не радовалась его крику.

Воды в чаше было мне по грудь, юбки тянули вниз, я прижимала сына и не могла нащупать дно, и тут меня взяли сзади за платье, за шиворот, одной рукой, и выдернули из воды вместе с Тео, как котёнка из ведра.

Дориан поставил меня на дорожку. С нас текло. Он стоял в одной рубашке, без сюртука, видимо, спешил от конюшни. Нянька, подбежавшая с бельём в руках, глянула на него и встала в пяти шагах.

— Безголовая, — сказал он. Тихо, сквозь зубы, отчего у меня аж подогнулись колени, хотя они и так подгибались. — На кой в этом доме армия нянек. На кой охрана в четыре смены. Если мать сама сидит у воды и смотрит в шитьё.

Я молчала. Тео орал за нас двоих.

Прибежала Марта. Дориан забрал у меня сына, одним движением, я не успела воспротивиться, осмотрел его быстро и цепко, с головы до пят, и передал Марте.

— Тёплую воду. Лекаря. Живо.

Марта унесла Тео, нянька кинулась следом. А он повернулся ко мне, и его взгляд остановился ниже моего лица. На шее, где мокрые волосы облепили кожу. Что он там видит, я поняла сразу, а испугаться не успела, потому что он взял меня за руку выше локтя и повёл к дому.

Не повёл. Потащил. Я перебирала ногами через две ступени, юбки хлестали по лестнице, с них капало, и слуги, попадавшиеся навстречу, вжимались в стены. Он втащил меня в кабинет, ногой закрыл дверь и посадил на стул, нажав на плечо, и рука его сквозь мокрую ткань была горячая, как утюг.

Потом отошёл к столу, выдвинул нижний ящик, достал шкатулку и откинул крышку.

Тёмные бусины на шнуре. Я знала на ощупь каждую, я разглядывала их сотни раз, я сжимала одну из них мёртвыми пальцами на полу чужой избы. Браслет лёг на его ладонь, и у меня в ушах поднялся тонкий звон.

Он подошёл. Встал за моей спиной, и я почувствовала, как горячие пальцы собирают с моей шеи мокрые волосы и отводят их вверх, в сторону, бережно и беспощадно, будто повязку с раны. Метку обдало воздухом. Его дыхание остановилось у меня над затылком.

Тишина стояла долго. Я смотрела на дверь перед собой и слышала, как за моей спиной он поднимает браслет к свету, к моей шее, снова к свету. Сверял.

Сердце, кажется, вообще забыло как стучать.

А потом он зло выдохнул.

Отпустил мои волосы. Обошёл стул, встал напротив, и я наконец подняла глаза. В сплошной черноте его зрачков почти не осталось золота, и смотрел он на меня так, как не смотрел никогда. Он держал браслет в кулаке, и костяшки у него были белые.

— Идите переоденьтесь, — сказал на выдохе.

— Я…

— Сейчас же! — грохотнул так, что я вскочила и выбежала, придерживая мокрые юбки.

Глава 30

Переодевалась я долго, потому что руки не слушались.

Шнуровка выскальзывала, мокрое платье липло и не желало сходить, и Лотта, прибежавшая помогать, сопела у меня за спиной и молчала, что для неё было подвигом. Про кабинет она не спросила. Весь дом уже знал, что господин протащил меня через холл за руку, а она делала вид, что ничего об этом не слышала.

Сухое платье я выбирала дольше, чем невеста выбирает подвенечное, и злилась на себя за это. Какая разница, в чём сидеть на допросе. А что это будет допрос, я не сомневалась. У него в кулаке остался браслет, а на моей шее метка, и эти две вещи сошлись у него на глазах, бусина к бусине.

Он знал. Не всё, но главное. И я впервые за два года могла говорить правду вслух, потому что доказательство этой правды лежало у него в нижнем ящике стола.

От этой мысли меня повело, и я села на кровать прямо с гребнем в руке. Два года я носила своё «я умерла» зашитым под кожей.

Варианты я перебрала все, пока сохли волосы. Он мог отдать меня лекарям на опыты, и лучшим из них, столичным. Мог запереть меня в этом доме уже без всяких приличий, как опасную тайну рода. Мог забрать Тео и отселить меня, подальше от сына. Всё это он мог, и по закону, и по силе, и никто в империи не спросил бы с него ответа.

Держалась я за одно. Почти половина бусин на браслете занята метками предков, он сам говорил это когда-то, в той жизни. Выходит, в роду де Варг возвращались и до меня, не раз и не два. И род не жёг их, не прятал и не лечил, а вносил в хроники и жил с ними дальше. Утешение было тонкое, из чужой жизни, но других у меня не водилось, и я держалась за это, как за перила над обрывом.

Вниз меня не звали. Час шёл за часом, дом стоял тихий, и в этой тишине я слышала каждый шаг на лестнице и всякий раз узнавала, что шаг не его. Я причесалась, спрятала метку под уложенные волосы, по привычке, хотя прятать было уже нечего и не от кого, и пошла в детскую.

Тео после купания в фонтане был возмутительно здоров.

Лекарь, приехавший к обеду, осмотрел его, послушал, посмеялся и объявил, что воды мальчик не наглотался. И что орал он от возмущения, а не от испуга. К вечеру оскорблённый герой уже дважды просился «к вода» и дважды получил отказ, от меня и от Марты, и теперь мстил нам, разбрасывая кубики.

И знаете, чем я занималась, пока решалась моя судьба? Собирала кубики. Ползала по ковру детской, выуживала их из-под шкафа и складывала в корзину, а Тео вынимал обратно.

Ужин я велела подать в детскую и не съела. Потом было купание, уже в тазу, под моим личным надзором, с Мартой у двери. Тео долго не засыпал, чуял, что мать не в себе, вертелся и проверял меня. Я сидела у кроватки, дала ему палец, и он уснул, держась, по своему обыкновению.

Уже сквозь сон он пробормотал «мама» и ещё что-то, наверное, про воду, из которой его сегодня