Подари мне второй шанс - Майарана Мистеру

Утром перед венчанием он вошёл ко мне, одетый, при орденской ленте, посмотрел и сказал своё «ну». Больше у него ничего не вышло, и мы обнялись молча.

Платье я выбрала сама. Лёгкое, тёплого белого цвета, гладкое, с открытой шеей. В первый раз меня зашивали в парчу, как куклу в витрину, и ворот по чужой воле стоял под самым подбородком. Теперь я оделась так, как хотела дышать. Метку укрыли волосами, по привычке, для чужих глаз, которых в храме почти не было.

Из чужих была одна баронесса Клов.

Не позвать её после дня рождения было бы жестокостью, а баронесса, при всех её шести страницах сплетен в две недели, ни разу за два года не написала обо мне дурного слова. Она приехала в лиловом, с новой шалью, села во второй ряд и заплакала ещё до того, как нас ввели, впрок.

Свидетелем со стороны Дориана стоял Холт.

Он приехал верхом, один, в парадной тёмной форме без наград, и встал у алтаря так, как в караул. За всё утро он произнёс от силы пять слов. «Миледи». «Поздравляю». «Кольца у меня». Лицо у него было неприметное, как всегда, и угрюмое, как всегда, и я в который раз подумала, что за наше знакомство не знаю о нём ничего, кроме фамилии.

Имя я услышала у алтаря.

— Рейнед, — сказал Дориан, протягивая руку за кольцами.

Холт подал их, не дрогнув. А я стояла и переваривала. Рейнед. За все годы, при мне, Дориан ни разу не назвал его иначе как по фамилии, одним словом через плечо. Полное имя он выдал здесь, у алтаря, будто допуск в самое закрытое из дел.

Жрец связал нам запястья серой лентой, старой, мягкой от сотен чужих свадеб. Я смотрела на наши руки, связанные вместе, на браслет чуть выше узла и слушала слова обряда, которые говорила когда-то другому человеку пустым голосом.

— Да, — сказала я.

— Да, — сказал Дориан.

Тео, сидевший у деда на коленях, выбрал эту торжественную минуту, чтобы объявить на весь храм «мама красивая», и храм засмеялся, все два ряда, и жрец тоже, не выдержав. Под этот смех нас и объявили мужем и женой.

На выходе шёл снег. Первый, крупный, неспешный, он ложился на плечи и не таял, и Фелма ревела в голос, чертя охранные знаки над нами, над Тео, над каретой и отдельно над Холтом, который принял свой знак не моргнув.

Пир был домашний, в Вороньей горке, на длинном столе у камина.

Гриза превзошла себя, отец говорил тост и дважды останавливался, пережидая накатившие слезы, Марта сидела за столом как гостья, по настоянию Дориана, и первые полчаса не знала, куда деть руки. Баронесса рассказывала соседке по столу, Фелме, столичные новости, и Фелма ахала на каждом повороте рассказа, и они уже были подруги навек.

Холт сидел по правую руку от Дориана и пил воду.

Я видела, как баронесса, разохотившись, пошла на него в наступление. Не женат ли. Не скучает ли по столице. Не находит ли, что зимние свадьбы самые счастливые. Холт отвечал «нет», «нет» и «не знаю», глядя в свой стакан с водой, и баронесса отступила, впервые на моей памяти не добыв ничего. За что я налила ей лучшей наливки лично.

— Вы не пьёте, Холт? — спросила я его позже, проходя мимо с кувшином.

— Не пью, миледи. — Он помолчал и добавил, глядя в стол: — Зарёкся. Давно.

Больше он не сказал ничего, и по его лицу было ясно, что продолжения не будет ни за этим столом, ни за каким другим. Я не стала спрашивать. Вечером, когда гости шумели у камина, я поймала Марту в буфетной и кивнула в сторону зала.

— Марта. Холт. Вы что-нибудь про него знаете?

Марта вытерла руки, посмотрела на меня и ответила не сразу.

— Знаю, миледи. Потому и говорю вам. У этого человека своё горе и свой зарок, и он с ними давно договорился. Захочет, сам расскажет. Не захочет, значит, так тому и быть.

— Вы всех в этом доме знаете лучше, чем они себя.

— Работа такая, — сказала Марта и унесла поднос.

А ещё за этим столом я не пила вина.

Бокал мне наливали, я поднимала его на тостах, подносила к губам и ставила. К третьему тосту Марта смотрела на меня поверх блюда с пирогом долгим взглядом. К пятому она уже улыбалась в этот пирог так, что мне пришлось сделать ей страшные глаза. Марта кивнула и до конца вечера сияла молча. Нюх у неё как у гончей.

Гости разошлись за полночь. Отца с Фелмой устроили в южном крыле, баронессу в парадной гостевой, о чём она мечтала вслух ещё с прошлого раза. Тео уснул у Марты на руках прямо за столом, на четвёртом куске пирога.

Наверх мы поднимались вдвоём, по тёмной лестнице, и его ладонь лежала у меня на пояснице, тёплая через шёлк.

В спальне горели свечи и пахло сиренью, сушёной, из летнего сада. Марта постаралась и здесь. Дориан закрыл дверь, повернулся, и я увидела в его глазах то самое, знакомое, тёмное и жаркое, отчего у меня всегда слабели колени. Он шагнул ко мне.

— Подожди, — сказала я и упёрлась ладонью ему в грудь. — Сначала главное.

Он остановился. Ждал, не убирая рук с моей талии, и сердце под моей ладонью стучало сильно и часто.

— К лету в этом доме станет на одного де Варга больше.

Он замер. Я смотрела, как до него это доходит, и как темнота в его глазах уступает место чему-то оторопелому, мальчишескому, чего я не видела в нём никогда.

— Давно знаешь?

— Две недели.

— И молчала.

— Хотела подарить на свадьбу. — Я улыбнулась. — Прими как приданое.

Его ладонь легла мне на живот, поверх шёлка, осторожно, будто там уже можно было что-то услышать. Он постоял так, наклонил голову и прижался лбом к моему лбу, как часто теперь делал.

— Богатое приданое, — сказал он хрипло.

А потом было всё остальное.

Свечи мы не гасили, и я видела его лицо всю ночь, и это… будоражило. Он был жаден, как в гон, и трезв, как никогда в гоне, и от этого сочетания у меня земля уходила из-под ног. Шёлк он с меня снял целым, медленно сводя меня с ума, и своё нетерпение