Подари мне второй шанс - Майарана Мистеру

— Тяжёлый, — с гордостью объявил отец. — Пуда полтора будет.

За ним из кареты выбралась Фелма, зарёванная уже с дороги, с коробом гостинцев и новым чепцом для именинника, страшнее всех предыдущих. Увидев вышедшего на крыльцо Дориана, она икнула, присела и на всякий случай начертила в воздухе охранный знак, размашисто, на весь двор. Дориан наклонил голову, здороваясь, и знак этот стерпел.

— Ваша светлость, — прошептала Фелма и спряталась за отца.

К обеду прибыла баронесса Клов.

Приглашение я отправила ей месяц назад, сама, и с тех пор, по слухам, провинция не говорила ни о чём другом. Баронесса вплыла во двор в лиловом, необъятная и торжественная, обвела глазами дом, караулы, фонтан, меня на крыльце, и я увидела, как она мысленно составляет письмо золовке, оставленной дома. Дориану она присела так глубоко, что подняли её мы втроём с Мартой.

— Деточка, — выдохнула она мне в ухо, отдышавшись. — Я в доме коменданта. Готфрид не поверит. Ущипните меня, только незаметно.

Стол накрыли в саду, у фонтана.

День выдался тёплый, сирень цвела, вода шумела, и Тео царил. Он объезжал гостей по кругу верхом на деревянной лошадке, принимал подарки, совал нос в каждую тарелку и дважды был снят с бортика чаши, куда лез с упорством осадного отряда.

Подарок Дориана ждал его после обеда. Кораблик, выструганный из светлого дерева, с настоящей парусиной. Где комендант трёх округов взял время его строгать, не знал никто, а Марта знала и сияла.

Они пускали его вдвоём. Дориан присел у чаши на корточки, Тео вцепился ему в рукав, кораблик пошёл через круги от струи, накренился и выправился, и оба, большой и маленький, следили за ним с одинаково серьёзными лицами. Марта смотрела на это от стола и вытирала глаза уголком передника, не таясь.

— Тридцать лет ждала, — сказала она мне. — Вот и дождалась.

Отец за обедом был весел, ел за троих и рассказывал гарнизонные байки, от которых баронесса ахала, а Фелма замирала с ложкой. С Дорианом они говорили о дорогах, о податях и о жеребятах, и по тому, как спокойно текла эта скучная мужская беседа, я понимала, что главный разговор между ними давно состоялся и вышел удачным. Спрашивать самому отцу больше было нечего. Он смотрел, а видел он всегда всё.

Горечь внесла баронесса, вместе с новостями, ближе к чаю.

Она наклонилась ко мне, понизив голос до сдобного шёпота, каким выдавала самое важное.

— А про младшую Арджент слышали, деточка? Ну, которая за купца вышла. Родила ему сына по осени, здоровенького. А по весне купец её за дверь выставил. Бумаги какие-то нашёл, письма ли, никто толком не знает. Сына оставил себе, женился тут же на вдове мельника, тихой, работящей, она мальчонку и растит. А Селестина… — Баронесса развела руками. — Съехала куда-то к морю, говорят. Одна.

Я смотрела на сирень и молчала. Селестина Арджент когда-то не пошла за вдовца с наследником, и за эту разборчивость моя свекровь заказала двоих. Теперь её собственный сын рос при мачехе, тихой и работящей, а она уехала к морю одна. Я поискала в себе злорадство, честно, по всем углам. Злорадства в этих углах уже не жило. Жила усталая, старая горечь, как от чужой болезни, и ещё мысль, которую я отпустила вместе с выдохом. Все получили по своей мерке. Даже те, кто никого не судил.

— Грустная история, — сказала я.

— И не говорите. — Баронесса вздохнула и потянулась за третьим куском пирога. — А пирог у вас, деточка, столичный. Дадите Гризу на неделю? Шучу, шучу. Не дадите.

К вечеру именинник отбыл спать на руках у Фелмы, посреди протестующего вопля уронив голову ей на плечо. Отец с баронессой уселись за карты, и отец жульничал, а баронесса делала вид, что не замечает, потому что проигрывать наместнику было отдельным удовольствием. Фелма с Мартой удалились в детскую вдвоём и не воевали, что само по себе тянуло на чудо этого дня.

Я вышла в сад.

Сумерки стояли сиреневые, тёплые. Со стола уже убрали, фонтан шумел в темноте, и кораблик, забытый до утра, покачивался у бортика чаши. Я подошла, поправила его носом к середине и осталась стоять, слушая воду.

Его шагов я не услышала. Просто тепло встало у меня за спиной, и руки легли мне на плечи, и я откинулась в это тепло затылком, как в спинку уютного кресла.

Мы стояли так долго. Говорить было не о чем, всё было хорошо, а об этом не говорят.

Потом он взял мою левую руку и повернул ладонью вверх.

Браслет лёг на запястье сам, привычно, на своё место. Тёмные бусины, знакомые до последней. Одна была теплее прочих, и я знала, которая. Дориан застегнул шнур, накрыл браслет ладонью, всё ещё держа мою руку в своей, и сказал мне в волосы, тихо:

— Подари мне второй шанс.

Я улыбнулась в темноте. Вода шумела, бусина грелась на своём месте, у самой жилки.

— Это ты мне его подарил, уже второй раз.

Он помолчал. Пальцы его нашли тёплую бусину и накрыли её.

— Твоя своё отдала. Сработают ли остальные, не знает даже род, в хрониках такого нет. — Он застегнул шнур туже. — Я и не хочу узнать. Носи. С ним мне спокойнее.

Второй раз умирать я не собиралась. Но спорить с комендантом дело пустое.

Он развернул меня к себе. Наклонился и прижался лбом к моему лбу, и я почувствовала его горячее дыхание на своем лице.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Безумно. Выходи за меня, Амалия.

Где-то в доме смеялся отец, шумела вода, спал наш сын, и от всех моих двух жизней осталось одно короткое слово, самое простое.

— Да.

Бонус

Венчались мы в начале зимы, в день первого снега.

Дориан предлагал столицу, большой храм, подобающий его чину, и я отказалась. Одну громкую свадьбу с двумя сотнями гостей я уже пережила, второй мне не хотелось.

Мы выбрали малый храм в холмах, в часе езды от Вороньей горки, старый, с потемневшим алтарём, и позвали только своих. Своих набралось на два ряда скамей, и больше нам никто не был нужен.

Отец приехал за три дня и все три дня делал вид, что спокоен. Выдавали его руки. Он брал внука, газету, перчатки, снова внука, и Фелма ходила за ним с