Попаданка-врач: Нелюбимая жена хозяина завода! - Инесса Голд

Списки сверили еще раз уже в тепле. Один журнал потеряли, зато ни одного человека. Игната уложили на дверь, служившую ему носилками, и он возмущался, что больница превращает мебель в медицинские инструменты. Савва делил одеяло с Карпом и ругался из-за холодных ног. Обычные жалобы возвращали людям имена после двора, где они на несколько минут стали строками эвакуации.

Евсей перенес перемещение хуже остальных. Боль усилилась, из дренажа появилась кровь, но активного кровотечения не началось. Родион остался у него до рассвета и не позволил Ланцеву спрашивать о Фроле. Антонина сидела рядом в закопченном платье, продолжая отмечать воду на уцелевшем клочке.

Когда дым рассеялся, Ланцев разрешил осмотреть пепел при свидетелях. Мелания сидела на ящике в чужом пальто и не выпускала тетрадь.

- Домой, - сказал Герман.

- Сначала покажу.

Возле ножки сгоревшего архивного стола она нашла металлическую пластину. Та была прикручена снизу и упала, когда дерево прогорело. На закопченной поверхности виднелись буквы и цифры.

- Это не номер плавки, - сказал Захар. - Обозначение мостовой опоры.

Мелания перелистала тетрадь до рисунка, который мы принимали за геометрическую задачу. Там была та же комбинация и маленький цилиндр внутри каменной линии.

- Папа спрятал главную книгу в опоре, - сказала она. - Весной туда зальют последний раствор и закроют отверстие.

Герман посмотрел на выгоревший архив.

- Значит, пожар устроили не только ради этих бумаг. Кто-то ищет то же место.

Глава 28. Школьный флигель

- Койка сюда не пройдет, - объявил Игнат с таким видом, будто узкий дверной проем был моей личной ошибкой.

Дверной проем и правда оказался уже железной кровати на два пальца. В школьном флигеле рассчитывали пропускать детей с грифельными досками, а не взрослых мужчин на колесных койках. Пожар не спросил у архитектора разрешения, и к девяти утра бывший класс превратился в приемную, раздевалка - в перевязочную, а вдоль стен стояли снятые с петель двери с тюфяками поверх.

- Разбирайте раму, - сказала я. - Матрас перенесем отдельно.

- А меня?

- Вас, Игнат, можно было бы оставить во дворе. По голосу вы здоровее нас всех.

Он фыркнул, однако позволил Даниле и двум рабочим переложить себя на носилки. Люди вокруг засмеялись, и напряжение чуть отпустило. Смех не согревал помещение и не заменял лекарства, зато возвращал нам способность слышать друг друга, а не только треск рухнувшей лестницы, который все еще сидел в памяти.

За ночь школьные печи протопили. От сырых поленьев пахло дымом, мелом и детскими валенками. Под потолком тянули веревки для простыней, отделяя заразных больных от тех, кто пострадал при пожаре. Я настояла, чтобы брюшных пациентов разместили в дальнем классе с отдельным входом. Родион спорил из-за расстояния до воды, Ульяна - из-за сквозняка, и оба были правы. Пришлось переставить печь-буржуйку, заложить щель войлоком и назначить два разных ведра для чистых и использованных инструментов.

Моя левая ладонь под повязкой дергала при каждом движении. Стоило забыться и придержать край стола, как боль поднималась к локтю. Я научилась открывать двери плечом, писать правой рукой крупными неровными буквами и ненавидеть собственную беспомощность еще до полудня.

Евсею требовалась перевязка. Я сняла верхний слой повязки, осмотрела края раны и попросила пинцет.

Родион положил инструмент рядом, но не в мою руку.

- Дальше я.

- У меня повреждена ладонь, не голова.

- Для этой перевязки нужны обе руки.

- Правая работает.

- А левая уже касается стола сквозь повязку. Вы этого даже не заметили.

Я посмотрела вниз. Он не солгал: пальцы лежали на краю столешницы, а на белой ткани проступило влажное пятно.

Евсей приоткрыл глаза.

- Если вы двое решите драться, - выговорил он, - сначала зашейте меня.

- Вот видите, пациент на моей стороне, - сказал Родион.

- Пациент просит не бросать его открытым.

Я отошла. Сделала это без достоинства: резко, задев табурет, и тот скрипнул по полу. Родион не стал утешать. Он обработал рану, проверил дренаж и вслух назвал мне все, что видел. Не отнимал больного, а давал возможность следить. От этого было легче и хуже одновременно.

Повреждение ладони не лишало меня знаний, но превращало простую работу в цепь просьб. Подайте. Подержите. Переверните. Запишите. В прежней жизни я учила молодых хирургов не путать самостоятельность с одиночеством. Теперь каждое собственное разумное слово возвращалось ко мне неприятным эхом.

К полудню доставили женщину с острым воспалением под кожей предплечья. Гной уже поднял багровую полосу к локтю. Требовались разрез, промывание и дренаж. Я надела передник, велела кипятить инструменты и попыталась завязать тесемки одной рукой.

Ульяна молча помогла.

- Я сама проведу, - сказала я Родиону.

- Хорошо. Покажите, как будете удерживать предплечье и работать ножом.

- Ульяна удержит.

- Тогда кто подаст инструмент и станет следить за пульсом?

- Антонина.

- Она у заразных. Вы сами поставили ее туда до смены.

Я посмотрела на женщину. Та сидела бледная, прижимая руку к груди, и переводила взгляд с меня на Родиона. Ей не требовалось доказательство моего упрямства. Ей требовался спокойный врач.

- Оперируйте, - сказала я. - Я буду рядом.

Родион только кивнул.

Он сделал два достаточных разреза, не пытаясь красоваться, нашел карман гноя и бережно развел ткани. Я поправила положение дренажа словом, а не пальцами. Женщина ойкала и ругала мужа, который три дня велел прикладывать печеную луковицу. Ульяна отвечала ей, что мужья вообще любят лечить чужую боль тем, что найдется на кухне. Разговор был обычным, даже смешным, и потому женщина дышала ровнее.

После процедуры Родион снял окровавленный передник.

- Вы не стали хуже как врач.

- Только как хирург.

- На несколько недель.

- За несколько недель люди успевают умереть.

- И поэтому рядом должен быть второй человек, умеющий работать.

Он сказал это без победы. Я хотела ответить колкостью, но не нашла честной.

Герман появился после обеда с волосами, все еще пахнущими гарью. Правая рука висела на перевязи, левым локтем он прижимал к боку свернутые чертежи. За ним шли плотник, школьный сторож и худая учительница, державшая связку ключей.

- Марфа Семеновна уступает нам еще два помещения, - сказал он. - Уроки будут в заводской столовой между сменами.

- Дети среди рабочих после плавки?

Учительница поджала губы.

- Я уже потребовала, чтобы перед уроками мыли полы. Если господа