Попаданка-врач: Нелюбимая жена хозяина завода! - Инесса Голд

- Фрол Данилович принес сверток. Я вынул настоящий раствор и поставил разбавленный. Грязную ткань передал его человек. Бестужев знал. Платил за лечение сына, потом держал расписки.

Ответы совпадали с записанным признанием, последовательность не распалась. Я попросил его пересказать события от конца к началу, потом задал два посторонних вопроса. Евсей раздражался, но не путался.

- Он понимает смысл показаний, ориентирован и способен отвечать комиссии, - сказал я Ланцеву, который записывал у окна. - Заседание не дольше получаса, с перерывом. Перевозить пока нельзя. Комиссия должна приехать сюда.

- Вы подпишете заключение?

- Сейчас.

Евсей откинулся на подушку.

- А если они скажут, что я выдумал после ножа?

- Поэтому у Ланцева есть запись, сделанная до нападения, - ответил я. - И моя отметка о вашем состоянии в тот момент. Вы были напуганы, но сознание не теряли.

- Я и сейчас напуган.

- Это не лишает вас памяти.

Антонина сунула ему ложку в рот.

- Память у него отличная. С двадцатого года помнит, что я пересолила щи, а про долги два года молчал.

Евсей послушно проглотил кашу. Супружеская жизнь продолжалась даже вокруг уголовного признания, и это почему-то обнадеживало.

Перед моим отъездом Герман ждал у школьных ворот. Его экипаж отдали для перевозки больных, поэтому хозяин завода стоял в талом снегу рядом с моим простым возком. Поврежденная рука была спрятана под пальто.

- Лубок не должен мокнуть, - сказал я.

- Доброе утро и вам.

- Я врач, а не человек для добрых утр.

Он протянул запечатанный пакет с рекомендательным письмом Александре и копиями медицинских отчетов.

- Передайте лично председателю врачебной управы. Через канцелярию бумаги могут задержаться.

- Из-за Бестужевой?

- Ее брат контролирует половину попечителей. Вторая половина боится потерять пожертвования.

Я спрятал пакет во внутренний карман.

- Вы понимаете, что это письмо поможет вашей жене уехать?

- Для того и написано.

- Не ревнуете?

- Ревную.

Ответ прозвучал так просто, что я не сразу нашел следующий вопрос.

- Но это не дает мне права испортить ее работу, - продолжил Герман. - Или выбирать адрес, где ей жить.

- Вы быстро учитесь.

- Медленно. Просто цена уроков высокая.

Он попросил прислать телеграмму о решении управы и ушел к школе. В дверях Александра отчитала его за мокрый рукав, а он не возразил и позволил ей проверить повязку. Я отвернулся не из деликатности. Смотреть оказалось неприятнее, чем я рассчитывал.

До губернского города поезд шел пять часов. В окне тянулись белые поля с темными разливами у мостов. В вагоне торговец пуговицами рассказывал соседу, что завод Корженевского вот-вот разорится, потому что хозяйская жена решила лечить рабочих за счет железной дороги. Я не стал вмешиваться. Истина редко выигрывает спор с человеком, которому нечем заняться пять часов.

Врачебная управа разместилась в доме бывшего губернатора. В приемной пахло воском и влажной шерстью. Два попечителя обсуждали смету так долго, будто каждая больничная койка должна была быть вырезана из серебра. Я подтвердил согласие возглавить новое отделение, представил кандидатуру Варвары Корженевской и передал рекомендацию Германа.

Председатель читал ее дважды.

- Муж сам просит допустить супругу к испытанию?

- Муж описывает работу врача. Семейные отношения к экзамену не относятся.

- В губернии относятся ко всему.

Тем не менее бумаги приняли. Мне разрешили временно назначить ее старшим врачом под мою ответственность после сдачи сокращенного испытания. Квартиру сохраняли за отделением. Я отправил в Рудогорск телеграмму из двух слов: «Условия подтверждены».

У дверей меня ждала женщина в темно-синем дорожном костюме. Виринею Бестужеву я видел на заседаниях медицинского общества. Она собирала деньги на родильные приюты, помнила имена земских фельдшеров и умела заставить богатых дам оплатить канализацию, польстив их вкусу. Оттого разговор с ней был опаснее прямой угрозы.

- Родион Матвеевич, - сказала она. - Позволите угостить вас чаем? Вы пропустили обед.

- Откуда вам известно?

- Человек, который шесть лет просит отделение, не уходит на обед в день решения.

В чайной напротив она заказала пирог и не коснулась собственной чашки.

- Вы талантливый хирург, - начала Виринея. - Земство годами расходует вас на нарывы и сломанные телеги.

- Люди под телегами тоже нуждаются в хирурге.

- Не спорю. Но в столице открывают частную клинику железнодорожного общества. Две операционные, рентгеновский кабинет после поставки аппарата, стажировки за границей. Им нужен руководитель.

- И вы вспомнили обо мне сегодня.

- Сегодня у меня есть возможность назвать имя.

Она подвинула конверт. Внутри лежало описание должности и жалованье, в четыре раза превышавшее земское.

- Что должен забыть руководитель? - спросил я.

- Ничего. Всего лишь отделить медицину от заводского семейного скандала.

- У скандала есть колотая рана живота и умерший после зараженной перевязки.

- У него есть показания аптекаря, полученные в лихорадке после отравления газом.

- До ранения он был без лихорадки. Сознание ясное.

- Вы можете написать, что его состояние не позволяло оценить достоверность слов.

- Могу. Это будет ложь.

Виринея посмотрела не холодно, а устало.

- Мой брат не святой. Он привык считать кредит рычагом и людей частью расчета. Но падение железнодорожного правления оставит без работы тысячи. Иногда врач выбирает не между добром и злом, а между двумя потерями.

- Тогда врач считает потери честно. Не прячет зараженную ткань в графе расходов.

- В столичной клинике вы спасете больше людей.

- Если вход туда оплачивается молчанием об одном убитом, каждый следующий больной будет знать цену моей должности. Даже если не узнает ее фамилию.

Я вернул конверт. Пирог остался нетронутым, что было жаль: выглядел он достойно.

- Вы пожалеете, - сказала она.

- Возможно. Но не сегодня.

Из чайной я пошел не в гостиницу, а к почтовому чиновнику при управе. Копию признания Евсея, которую Ланцев дал на случай уничтожения заводских бумаг, вложили в казенный пакет. Я приложил свое заключение о ясном сознании аптекаря и зарегистрировал отправку на имя фабричного инспектора. Вторую копию передал секретарю врачебной управы с отметкой в журнале. Теперь пожар в одном месте не мог уничтожить обе.

Обратный поезд задержали до вечера. Я дремал сидя и проснулся, когда вагон дернуло на стрелках Рудогорска. Платформа была почти пустой. Возле товарных путей маневровый паровоз собирал короткий состав из вагонов с углем и заводским ломом.

Я спрыгнул до полной остановки. Носильщик выругался мне вслед.

У крайнего грузового