Ведьмы пленных не берут - Наталья Викторовна Маслова

Внутри было не лучше, чем снаружи. Груды мусора, обломков, слои пыли и паутины. В центре главного зала, под самым большим провалом в крыше, стоял… идеально сохранившийся камин. Огромный, сложенный из того же тёмного камня, с потрескавшейся, но всё ещё величественной резной плитой над топкой. И перед ним стоял единственный во всём этом хаосе целый предмет: массивное, грубо сработанное кресло из чёрного дерева.

На спинке кресла, прямо по центру, сиял в тусклом свете, пробивающемся сквозь дыры в кровле, инкрустированный серебром символ. Стилизованная лира, обвитая морской волной. Знак дома Тирнитэлль.

Ратиэль застыл как вкопанный.

— Это… невозможно, — прошептал он. Голос его был чужим, полным какого-то древнего, леденящего изумления. — Этого кресла… не должно было здесь быть. Его уничтожили. Сотню лет назад. Во время Войны Печальных Песен.

Он медленно подошёл, протянул руку, но не коснулся дерева, словно боясь, что видение рассыплется.

— Это кресло моего пра-прадеда, — сказал он, и в его словах звучало что-то глубинное, родовое. — Барда Аэларина. Говорили, он мог петь так, что камни плакали, а реки меняли русло. Он… исчез. Здесь. В этих землях. Вместе со своей последней песней.

Теперь всё встало на свои места. Дурная слава. Исчезновения. Эхо в камнях. Мы стояли не просто в разваленной корчме. Мы стояли в гробнице последней песни барда из рода Ратиэля. Песни, которая так никогда и не закончилась.

Я посмотрела на его лицо. Оно было мертвенно бледным и ошеломлённым. Затем на зловещее, одинокое кресло под провалившимся потолком. На серебряную лиру, сверкавшую, как обет.

— Значит, — тихо сказала я, и мои слова прозвучали в гробовой тишине зала как приговор. — Твой «Уютный тупичок» уже давно ждал тебя, Ратиэль. И теперь ему, похоже, нужен финал мелодии, чтобы отпустить прошлое и получить право на собственное будущее…

Он повернулся ко мне. В его глазах не было страха. Зато сияла решимость. Та самая, что была у него в подземельях Нейраса и у фонтана с отравой.

— Тогда мы его дадим, — сказал он твёрдо. — Но не в одиночку. Ты со мной?

Вопрос был не про ремонт корчмы. Он был про всё. Про прошлое, вплетённое в эти камни, про незаконченную песню, про общее будущее, которое мы пытались построить на костях старой трагедии.

Я вздохнула, окинула взглядом это мрачное, прекрасное, обречённое место и положила руку ему на плечо.

— До последней ноты, Ратиэль, — сказала я. — Сначала освободим пленённое страданиями эхо. Потом починим крышу. Жить в полуразваленном склепе, даже с такой сногсшибательной историей, всё-таки перебор.

Уголки его губ дрогнули в тени той самой, редкой улыбки.

— Договорились.

Туман за стенами, казалось, на секунду поредел. Слабый луч солнца упал на серебряную лиру на спинке кресла, заставив её вспыхнуть, как обещание. Начало было положено. Оно пахло не только плесенью и прошлым, но и странной, неуместной, непобедимой надеждой.

Глава 21

Тишина после наших слов была не просто отсутствием звука. Она была густой, внимательной. Словно само здание притаилось и ждало, что же мы сделаем дальше. Луч солнца скользнул с лиры и пополз по грязному каменному полу, высвечивая вековую пыль.

— Ну что, — я разомкнула сомкнутые в замок пальцы и обвела зал хозяйским взглядом. — С чего начнём? С экзорцизма родового призрака или с оценки несущих конструкций? Лично я голосую за второе. Магия и чары капризны, а крыша над головой — вещь практичная.

Ратиэль, кажется, наконец, оторвался от гипноза того самого «невозможного» кресла. Он медленно выдохнул, и в его осанке появилась знакомая деловая собранность. После чего проворчал:

— Всё гораздо интереснее. Это место точно вынесено во вневременье. Значит, большая часть заклинаний и заклятий тут попросту либо не сработают, либо не сработают, как были должны. Тут нет ограничений только на мои песни. Да и то потому, что с пропавшим бардом я связан прямым кровным родством, — сказал он. Его голос снова приобрёл твёрдость. — Нужно понять масштаб. И «эхо»… Его лучше не трогать, пока мы не знаем, с чем имеем дело. Оно дремлет. Пусть пока отдыхает.

— Согласна. Проснётся — будем разбираться. — Я достала из кармана один из запасных свитков — простейшее очистительное заклятье чистого света, и раздавила печать. Мягкий шар света всплыл у меня над ладонью и двинулся вперёд, рассеивая мрак в дальних углах.

Осмотр показал картину, одновременно удручающую и… многообещающую. Да, разруха была тотальной. Но камень стен, несмотря на обрушения, стоял крепко. Кладка в своё время была на совесть. Фундамент остался крепким. Лестница на второй этаж висела на честном слове, но чердачные балки, естественно, те, что уцелели, выглядели ещё крепкими. В дальних комнатах мы нашли то, что когда-то было кухней, с огромной, покрытой ржавчиной плитой, и несколько крошечных каморок, вероятно, для слуг.

— Знаешь, — сказала я, стоя посреди кухни и разглядывая дыру в полу, ведущую в чёрный провал погреба. — Здесь можно было бы жить. Если, конечно, не считать отсутствия крыши, пола, окон, дверей и угрозы провалиться в подземелье.

— И привидения, — беззлобно добавил Ратиэль, заглядывая в одну из каморок. — Не забывай про призрака моего славного и храброго предка.

— Ах, да, мой личный кошмар, — вздохнула я. — Ладно, с материальной частью всё ясно. Нужна армия рабочих, тонны материалов и полгода времени. А что с нематериальной? Твоё «эхо». Ты как его… ощущаешь?

Он прислонился к косяку и закрыл глаза, сосредоточившись.

— Как давление, — сказал он после продолжительной паузы. — Тяжёлое, но не злое. Сильная грусть о том, то не успел совершить. Затхлая и застарелая, как та самая плесень. Оно… привязано к креслу и к камину. Как будто песня пыталась согреться у огня и застыла там навсегда.

— То есть, чтобы её отпустить, нужно… что? Допеть? — я подняла бровь.

— Или понять, — открыл он глаза. В них отражался мерцающий шар моего света. — У каждой незавершённой песни есть причина. Мой предок не просто исчез. Он что-то не успел. Не договорил, не предупредил. Нам нужно выяснить, что именно.

Звучало как задача на месяцы кропотливых архивных поисков. Только у нас их не было. Наш актив составляла разваленная корчма и, возможно, нетерпеливый король, ожидающий,