Его (не) родной сын. Нас больше нет - Виктория Вишневская

class="p1">Проходит, наверное, несколько минут. Я уже почти проваливаюсь в сон, когда слышу, как он тихо отодвигает стул. Скрип ножек по линолеуму, осторожный, чтобы не разбудить. Май возвращает стул на место. Пауза. И его шаги — мягкие, уставшие — уходят прочь из палаты.

Дверь закрывается, и вместе с ней из комнаты уходит тепло. Я остаюсь одна — с капельницей, со своими мыслями и с маленьким сердечком внутри, которое стучит в такт моему.

Глава 47. Май

— Что вы здесь всё время сидите? — шипит медсестра, в который раз влетая в палату, будто ураган. От тревоги я сильнее сжимаю ладонь Апрельки. — Она же не умирает, чего вы её за руки держите?

Говорит громко, резко, а Ангелина даже не шевелится. Спит. Уже два часа как спит, пока я сижу рядом и мну её пальцы в своих, считая вдохи. Больничная тишина буквально убивает.

— Почему она не просыпается? — срывается с губ. Это же ненормально! — Всё плохо? Когда я могу перевезти её в клинику в городе?

— Успокойтесь, — медсестра сбавляет тон. — Ваша жена сейчас отдыхает. Считайте, защитная реакция организма, плюс наши капельницы и препараты. Это нужно, чтобы она успокоилась и не нервничала. Беременным противопоказан стресс, а тем более падения. Иногда одно накладывается на другое, поэтому мы даём организму отдохнуть. В понедельник выйдет специалист, посмотрим её, убедимся, что всё в порядке, и отпустим вас.

До понедельника.

Это уже завтра.

А у меня нет сил терпеть.

— Пять утра. Идите поспите, иначе я вам доступ в палату перекрою! — повышает голос эта наглая девица.

Вспыхнул бы, накричал бы… если бы не спящая Ангелина. Хотя, кажется, тут хоть фестиваль устрой — она не проснётся.

— Давайте-давайте, — поторапливает, размахивая ладонями, словно мух гонит. Приходится отпустить тёплые пальцы Ангелины и подняться. Это бесит. Бесит до скрежета зубов.

Я ещё раз смотрю на свою спящую жену. Красавица. Ресницы дрожат, губы приоткрыты.

Сотри мне память — и встреться мне она заново, я бы, не раздумывая, женился снова.

Зеваю, ноги ватные, встать не могу. Надо бы хоть пару часов поспать.

— Вам, может, койку выделить? У нас как раз вчера вечером выписался мужик с панкреатитом из общей палаты. Но за финансовое вознаграждение могу и ВИП-палату организовать. Как эту…

ВИП-палата. Оглядываюсь. Одно слово — «ВИП». Ничего хорошего здесь нет. Поэтому мне так надо забрать Ангелину и увезти туда, где у врачей нет выходных.

— Не надо, — бурчу и выхожу из палаты. Сажусь в коридоре на жёсткие стулья, скрещиваю руки на груди, откидываю голову к холодной стене. Закрываю глаза. И глубоко вдыхаю больничный воздух.

Ребёнок.

Второй. Тот, которого я так хотел.

Я знаю, что он мой. Но всё равно внутри шевелится червячок сомнения, царапает изнутри.

Но плевать. Даже тест делать не буду. Будет моим.

Неважно, кто родил, важно — кто воспитал.

Жаль только, что понял это поздно. Поздно, когда уже всё успел сломать к чёрту. Мозги встали на место — а время ушло вперёд.

Думаю о малыше — и где-то под рёбрами загорается тёплая лампочка. Столько попыток — и ничего. А тут… Малыш. Или малышка? Девочку хочу. До безумия. Будем с Павлушей защищать её ото всех. Будем учиться плести косы, терпеть на себе блёстки и резинки, и эти их бьюти-процедуры, на которые обычно внезапно заезжают друзья и видят тебя с накрашенными ногтями.

Я невольно улыбаюсь — и сам не замечаю, как проваливаюсь в сон под мерный шорох ночной больницы.

Просыпаюсь от того, что кто-то осторожно трясёт меня за плечо. Голос ещё где-то далеко, а сердце уже бьётся в горле.

— Пап, пап! — тоненький голос сына пробивается сквозь сон, будто сквозь вату.

Павлуша? Что он здесь делает?

Резко распахиваю глаза, подскакиваю на стуле. Лампы под потолком бьют белым светом, пахнет хлоркой. Моргаю, всматриваюсь в лицо напротив. И правда — он.

— Ты как тут оказался? — голос хриплый, будто я сутки не говорил.

Помню же: Андрей отвёз его к бабушке.

Оглядываюсь — и правда, тёща рядом.

А это рядом с ней… Кто? Да это же Корниенко. Её друг.

А он что тут делает?

— Как там Геля? — тёща выстреливает вопросом, слова спотыкаются друг о друга. — Ты молчишь, ничего не говоришь. Мы с утра сорвались, еле доехали!

— Говорят, нормально, — отвечаю всё ещё сонно. Взгляд сам упирается в мужика. Уже не парень, каким я его помню: постригся коротко, плечи шире, взгляд тяжёлый, пополнел. Киваю коротко: — Привет.

Получаю такой же короткий кивок.

Тёща ловит мой взгляд, суетливо улыбается:

— Ой, ты же Диму помнишь, да? — изображает простушку, хотя глаза тревожные. — Он вчера к нам вечером заглянул. Узнал о Геле — и сразу решил с нами сегодня поехать.

Она волнуется. Руки дрожат, теребит ремешок сумки.

Как сильно они близки с Ангелиной?

За эти месяцы они могли сдружиться. Снова. Или и раньше дружили?

Гляжу на его руку — на пальце кольцо. Женился?

Да нет. Ангелина бы не крутила с женатым.

Значит… Ребёнок — мой?

Эти слова гулко, упрямо бьются в голове, как мяч о стену.

Мотаю её, отгоняю: я же говорил себе — не думать об этом!

— Ясно, — отвечаю сухо, шаркая ладонью по щетине. — К ней можно зайти, но она вроде спит.

— Мы тихо-тихо, — шепчет тёща и тут же хватает Павлушу за руку. — Пошли, внучек, маму посмотрим.

Павлуша кивает серьёзно, по-детски сжимает её пальцы, и они почти бегом летят к палате. Дверь мягко хлопает. Мы с Корниенко остаёмся одни.

Он косится на меня, и садится на стул рядом.

— Это правда, что вы разводитесь? — вдруг спрашивает.

— Неправда, — говорю уверенно. — Никакого теперь развода.

— А она была уверена в разводе, — задумчиво потирает подбородок. Рассказала ему всё. Не удивительно, наверняка он расспрашивал о нас. — Что вы натворили? У вас же такая любовь была. Кто косякнул?

— Я, — запускаю пятерню в волосы, чуть не вырывая. — И всё исправлю. Развода не будет.

— Вот теперь похоже на правду, в отличие от того, что она говорила, — усмехается он. — Столько лет прошло, все поменялись, а взгляды у вас, когда вы друг о друге думаете, прежние. И так понятно было, что она тебя ещё любит.

— Думаешь? — с надеждой поворачиваюсь к нему. Голос предательски срывается.

Бред. Я столько дерьма ей сделал, она просто не может меня простить.

— Вижу.

Сомневаюсь. Сжимаю кулаки, пальцы мерзнут.

— Павлуша может быть твоим сыном, — выпаливаю, сам от себя не ожидая. Такая правда никому не нужна, но