Его (не) родной сын. Нас больше нет - Виктория Вишневская

на дыбы, перебирая ногами прямо перед моим лицом. На секунду мир переворачивается. Взгляд заостряется на мощных копытах, которые могут убить человека.

Удара не следует — кто-то резко толкает меня в сторону. Виновница расстройства жеребёнка спасает от удара, но…

Я больно падаю на землю, сбитым дыханием ударяясь боком о жёсткий грунт. Что-то простреливает живот — жаркая, острая боль, от которой сводит зубы. Я непроизвольно сворачиваюсь клубочком, зажмуриваюсь, стискиваю пальцы в песок, боясь даже дышать — лишь бы с малышом всё было в порядке.

Как же неприятно… мир звенит, в горле терпко от пыли.

— Ангелина? — доносится до меня надрывистый мужской голос. Через секунду чьи-то сильные пальцы ложатся мне на плечи. И по запаху я сразу узнаю того, кто в любую минуту придёт мне на помощь.

Глава 45. Май

Так и знал, что они будут здесь.

Павлуше безумно нравятся лошади. И сейчас он, крепко вцепившись в мою руку и отдалившись от мамы, буквально порхает от лошадки к лошадке, тянет к ним морковки, а сам — круглыми глазами, в восторге.

Лошади фыркают, горячо дышат, хрумкают на всю конюшню. Я невольно улыбаюсь.

Последние два дня — лучшие за почти полтора месяца. Будто живу в раю. Настолько хорошо, что я даже забыл о том, что всё это время хотел сделать.

— Носик не заложен? — спрашиваю тихо, пока мы наедине.

Он шмыгает и недовольно кивает, надувая губы.

— Не дысыт.

Достаю платок, приседаю, помогаю ему хорошенько высморкаться. Он зажмуривается, сопит, терпит. Самый простой способ взять материал. Дёргать волосы с луковицей у него не хочу, больно ведь.

— Так лучше! — радостно объявляет он, как только я убираю платок в карман. Я киваю, делаю вид, что просто рад его облегчению. Надеюсь, через три часа материал ещё будет пригоден.

Вдруг острое лошадиное ржание режет воздух. Мы оба одновременно оборачиваемся туда, где секунду назад стояла Ангелина. А теперь она… лежит?

Что за…

Резко срываюсь с места, рефлекторно подхватываю Павлушу и почти волоком тяну за собой. Подпускаю его ближе к ограде, сам подлетаю к Геле, не сразу понимая, что произошло. У сердца ухает. В висках звенит.

Рядом стоит девчонка из какого-то отдела, бледная, прикрыв рот ладонью, что-то мямлит, суетится. Работники клуба снуют вокруг.

— Гель, ты как? — приседаю, ладонью придерживаю её за плечи. Она жмурится, рукой прижимает то ли бок, то ли живот, губы побелели. — Ударилась? Сильно?

— …Викторович, извините, — глухо шепчет Марина, кажется, будто оправдывается. — Я хотела её от жеребёнка оттолкнуть, а вышло…

Слова долетают как сквозь вату. Апрелька на мои вопросы отвечает только короткими кивками, дыхание сбито.

Подбегает другая девушка, работница конно-клуба, присаживается рядом, пальцы дрожат.

— Всё в порядке? Нужна помощь?

— У вас врач есть здесь? — рявкаю короче, чем нужно.

— Н-нет, — растерянно шепчет. — Только ветеринар. И то, вечером придёт.

— Чёрт, — вырывается. Я быстро оглядываю Гелю — крови нет, но лицо её пугает. Больно. Серьёзно. И это не похоже на обычный ушиб.

— Ближайшая больница недалеко, километров десять, — торопливо сообщает девушка. — Я могу с вами поехать.

Киваю.

— Павлуш, иди с тётей, — бросаю через плечо и осторожно поднимаю Апрельку, чуя, как она напрягается от боли. Мир сужается до её тяжёлого дыхания. Бегом несу к машине. Мне сейчас важно только одно — облегчить боль моей жены. Она, морщась, едва слышно спрашивает по дороге:

— Павлуша… с кем он? Где он?

— С нами, всё хорошо, — отвечаю, хотя сам почти не дышу. В таком напряжении доезжаем до больницы.

Здание старое, коридоры обшарпанные. Но нас принимают сразу. Каталка, бегущие мимо лица, двери захлопываются — Апрельку увозят, не дав и шагу сделать рядом.

— Мы… мы выплатим компенсацию, — шепчет инструктор конно-клуба, теребя бейджик. — У нас такое очень редко, только когда животные агрессируют… и то, редко. Я видела, жеребёнка спровоцировали, но не ваша жена. Мы понимаем: вина на нас.

Смысл её слов не укладывается. Слышу — не понимаю. Только киваю и хожу из угла в угол по коридору, считывая трещины на стенах, будто они могут дать ответ.

— Пап, а тё с мамой? — тянет Павлуша за рукав. Глаза блестят от слёз, губы дрожат.

— Всё нормально, — стараюсь улыбнуться. — Всё будет хорошо. У мамы лёгкий ушиб.

Надеюсь. Чёрт возьми, пусть окажется именно так.

В конце коридора появляется Андрей — почти бежит, тяжело дышит.

— Павлуш, поедешь к бабушке? — спрашиваю, заранее зная ответ.

— Неть, — тут же мотает головой. — Я с тобой. И с мамой.

Конечно.

— Я их вещи собрал, — с трудом говорит Андрей. Бежал со всех ног. — Чемодан в моём багажнике.

Киваю: потом заберу.

— Как она? — спрашивает он тише. Всё же не чужие друг другу люди. Мой помощник часто мелькал на горизонте.

— Молчат, — цежу сквозь зубы. — Пойдём, отойдём.

Отвожу его в сторону, чтобы сын нас не слышал.

— Задание для тебя, — говорю, на секунду прикрывая глаза, чтобы собрать мысли. — Девушку отвези обратно на базу. Здесь она не нужна.

— Понял. Ещё что?

Достаю из кармана аккуратно сложенный платок и маленький пакетик со своими волосами.

— Отвези на экспертизу. ДНК-тест. Экспресс, как можно быстрее.

Андрей серьёзно кивает, берёт. В глазах — без лишних вопросов, только дело.

А я снова остаюсь с ожиданием, со стуком собственного сердца.

— Ещё что-то нужно?

— Пока нет. Позвоню, если что, — мотаю головой и закусываю от нервов губу.

Андрей не задерживается, кивает и уходит быстрым шагом. Дверь мягко закрывается, и коридор сразу кажется длиннее и тише. Я опускаюсь рядом с сыном на жёсткий пластиковый стул и обнимаю его за худенькие плечики. Он совсем сник, в руках сжимает мамину сумку, как хранитель.

— Включить тебе игру? — спрашиваю шёпотом, чтобы не шуметь.

— Тавай, — вздыхает он и протягивает мне телефон двумя ладошками.

Разблокирую — пароль знаю прекрасно. Открываю папку с играми, листаю и выбираю ту, где он вечно строит цветные домики и перетаскивает смешных человечков. Сообщения не смотрю. Это её личное. Как бы меня ни разрывала ревность, как бы ни зудело в пальцах залезть и всё проверить — нет. Не сейчас.

Мог бы поискать переписки. Мог бы, если бы не держался из последних сил. Но я сейчас не в том состоянии. В висках стучит.

Время тянется, как жвачка. Двадцать минут. Тридцать. Сын молча играет, иногда поднимает на меня глаза — тревожные, большие. Я пытаюсь улыбнуться ему, но получается криво.

Наконец в конце коридора появляется врач — тот самый, что принимал Ангелину. Белый халат, руки в карманах, лицо усталое, но спокойное.