Его (не) родной сын. Нас больше нет - Виктория Вишневская

Он замирает, как будто его выключили.

А потом начинает нервно смеяться:

— Слушай, я, конечно, иногда дурак, но как дети делаются, знаю. У своих двое. И, от обычных объятий они не появляются.

Слушаю каждое слово, будто по слогам.

Тут же чувствую толчок в плечо.

— Мы никогда не спали с ней, Май. Как ты вообще мог подумать об этом? Это же фу!

Он морщится, будто от кислого, мотает головой.

— Она мне как сестра, болван. Буэ-э-э-э, — засовывает два пальца в рот, изображая рвотный жест. — Да мы росли вместе!

Не спали?

Сейчас, может, и верю. Но пять лет назад… Тест ДНК ведь был сделан. Показал отрицательный результат. Так от кого Павлуша?

Я уверен, что больше мужчин в жизни Ангелины не было.

И если отец ребёнка не я… Корниенко врёт? Логично, чтобы избежать мордобоя, который я могу устроить по щелчку пальцев тупо разозлившись. Но не похоже, что он лжёт. Он бы не сыграл так чисто.

Тупо пялюсь в одну точку на стене, где облезлая краска и тень от люстры. В голове гул, как на трассе.

Мать обманула? Сдала не тот материал? Зачем ей это? С Ангелиной у них всё было хорошо. Или случайно? Перепутала? Чушь какая-то.

Не соображаю.

Надо поспать нормально. И убедиться, что с Гелей всё в порядке. Срочно.

Телефон в кармане брюк пищит. Достаёшь — и весь мир сужается до экрана.

Уведомление. На почту. Тест ДНК готов.

Быстро… Смотрю на время — уже начало десятого. Я так долго проспал? Не зря всё тело ломит.

О чём ты думаешь, Май? Открывай. Читай.

Эта бумажка всё решит.

Нет. Ничего она не решит. Я уже решил — несмотря на результат, я хочу вернуть свою семью. Забыть эти месяцы, как страшный сон.

Жму на письмо, открываю скан.

Взгляд летит вниз.

99,9 %

Что за чертовщина?..

Глаза плывут, буквы пляшут. Делаю вдох, ещё один. Не помогает.

Протягиваю телефон Корниенко.

— Что там написано?

Он ещё добрых полминуты вглядывается в экран, словно пытается разглядеть между пикселями ответы на все вопросы.

— Хах, — усмехается, уголок губ дергается. — Отец Павлуши… как и ожидалось — ты.

Подтверждает. И этим, одним словом, сносит мне голову топором — моя собственная, личная казнь.

Я всё испортил. Растоптал. Разбил на мелкие осколки, почти в порошок.

Тепло расползается по груди, обжигая, будто кто-то влил кипяток вместо крови.

Геля мне не изменяла. Никогда. Ни тогда, пять лет назад, ни сейчас. Моя верная, упрямая, любимая Ангелина.

Как мне теперь ей в глаза смотреть?

Живот простреливает — то ли от голода, то ли от внезапного, ледяного чувства вины, прошившего меня насквозь.

Чёрт возьми… Она ведь говорила. А я не верил.

И всё — из-за ошибки? Обмана?

Разберусь с этим позже.

Подымаюсь со стула, который успел отпечататься в спине, и, волоча ноги, направляюсь в палату, которую уже не могу видеть — каждая плитка на полу режет глаза.

Захожу: встречает нежный голос Апрельки, её ласковый шёпот, и тихий, осторожный смех Павлуши, словно он боится потревожить тишину.

Все тут же поднимают на меня глаза.

— Ужас какой, — говорит тёща, щурясь. — Зятёк, ты бы себя в порядок привёл, а то как бомж выглядишь.

Даже в зеркало смотреть не хочу. Бояться там нечего — кроме себя.

— Мы можем поговорить с мамой наедине? — обращаюсь скорее к сыну и к Ангелине, но голос предательски садится.

Мой мальчик всё понимает сразу: отпрянув от кровати, радостно срывается с места, будто ему поручили секретную миссию.

— Баб, пошли маме чипсы купим!

— Гадость, — фыркает женщина, но уже снимает сумку с крючка. — Ладно. Только маленький пакетик.

Они выходят, аккуратно закрывая за собой дверь.

Остаёмся один на один. Никогда не думал, что буду бояться оставаться с ней наедине.

Действую на автомате, при этом внутри всё крошится: пододвигаю потрёпанный стул, скрип железа рвёт воздух, сажусь рядом и тяжело выдыхаю.

Пальцы сами тянутся к её ладони — тёплой, живой, родной. Беру, переплетаю наши пальцы в замок. Опускаю голову, подношу её руку ко лбу.

И замираю. С чего начать? Как это сказать, чтобы не провалиться под пол?

Слышу её знакомый, нежный смех — хрупкий, как стекло, и такой сильный, что держит меня на плаву.

— Май, ты ведёшь себя так, будто я умираю.

— Извини, — выпаливаю, не замечая её шутку, потому что слова застряли. Я веду себя странно, сам понимаю. Не просто хочу быть ближе. Вернуть всё обратно. И непроизвольно тянусь к ней, боясь отпустить. Опять. — Я был не прав.

Глава 48. Ангелина

Хочется спросить: «За что?», но рот не открываю. У него и так хватает косяков, чтобы уточнять. Хотя есть один, самый важный. И навряд ли он просто попросит прощения за него. Скорее уж за то, что притащил нас на этот отдых?

— За то, что наговорил в ту ночь, — не поднимая взгляд, он по-прежнему держит мою руку. — Знаю, одними извинениями не отделаюсь. Вряд ли чем-то искуплю вину, но не хочу всё портить ещё сильнее. Хочу быть с тобой, с Павлушей, с ребёнком…

Поджимаю губы, внутри всё начинает дрожать, как будто меня трясёт мелкой дрожью.

Он пожалел о своих словах, сказанных в ту ночь. Но с чего? Готов принять чужого ребёнка?

— Я хочу растить своих детей, — добивает одним предложением. — Быть рядом… И постараюсь сделать всё, чтобы ты подпустила меня ближе. Не простила, нет… но дала шанс.

Сглатываю, не зная, что ответить. В горле сухо.

Я тоже хочу полноценную семью. Хочу снова вернуться в прошлое, стать счастливыми мужем и женой. Тем более что скоро у нас появится ещё один ребёнок. Но… что-то останавливает. Сомнение, как камешек в ботинке, не даёт сделать шаг.

Обида? Всё ещё свежая рана?

— Мне нужно подумать, — отвожу взгляд в сторону, к окну, где в мутном стекле расплывается серый день. Боль от прошлого даёт о себе знать сильнее, чем тянущий бок.

— Сколько скажешь, — шепчет он.

Дверь распахивается, ломая хрупкую тишину палаты. Заходит доктор — седоволосый мужчина, руки в карманах халата, на переносице след от очков.

— Ну что, как себя чувствуем?

— Вроде нормально, — слабо улыбаюсь. Мельком замечаю, как Май выпрямляется, поднимает голову, но мою руку не отпускает. Пальцы у него тёплые… такие родные. — Немного ноет бок.

— Ушиб, — качает головой врач.

— Это ведь несерьёзно?

— Риски есть всегда, особенно в вашем положении. Завтра посмотрим, как обстоят дела, и поедете домой, к себе