Его (не) родной сын. Нас больше нет - Виктория Вишневская

— Нет, — шепчу, доставая йогурт. Голос срывается. Ухожу в свою комнату, хватаю телефон. Ничего от него больше не пришло. Не хочет быть навязчивым?

Быстро набираю:

«Чего добиваешься?»

Пять долгих минут тишины. Только гром, дождь и тикающие часы.

Наконец приходит его ответ:

«Хочу увидеться с вами. Соскучился».

Соскучился он!

«Не уйду отсюда, пока не пустишь».

Хотела бы я сказать, что не сдамся, но… сердце неприятно колет.

Взгляд то и дело цепляется за вечернее небо, за огромные тёмные тучи и за дождь, что барабанит по крышам. На асфальте уже образовались лужи, ветер стал сильнее.

Даже если он сейчас уйдёт, завтра, как минимум, встанет с больным горлом. А там и температура, и… брр. Он вообще мозгами думает?

Сколько там на часах? Уже девять вечера. Нет, он точно сдастся через пять минут…

Да только этот болван всё сидит и сидит.

— Ну ма-а-ам! — кричит мне Павлуша в спину. И я сама закусываю губу, начинаю переживать за этого болвана. А если пневмония? На жалость давит! И ведь я ведусь…

— Ладно, — выдыхаю и протягиваю телефон матери. — Сама ему открывай, если хочешь.

— Мы его сами встретим, да, Павлуш?

— Да! — лепечет сын, захлёбываясь радостью.

И через минуту их как ветром сдувает. Дверь гулко хлопает, и они уже сбегают по лестнице вниз, топочут, а я незаметно подхожу к окну.

Из-под козырька вижу Павлушу, который, шмыгнув в дождевик, выскакивает на улицу. Он хватает папу за ладонь и радостно тянет его внутрь. А Май стоит растерянный, удивлённый — конечно, я же держалась до самого конца.

Смотрю на время — уже полдесятого. Он просидел тут полдня. Идиот.

— Папа, ты дулак! — звучит одобрительный, очень серьёзный тон моего сына в подъезде. Эхо разносит каждое слово. — Бистла купаться! Заболеешь!

— Дай только с мамой твоей увижусь, — слышу его хрипловатый голос.

Появляюсь в коридоре — и сразу вижу Пятницкого. На лице — усталость, капли дождя на ресницах, волосы прилипли ко лбу. Но при этом, при виде меня — лицо озаряет глупая, счастливая улыбка.

— Привет.

Он издевается! Умнее ничего не придумал?

— Иди в душ, а то заболеешь, — сердито и недовольно шепчу. Детский сад! — Я пока поищу сухую одежду.

Отпустить его в мокром — совесть не позволяет. И пока он больше ничего не вытворил — направляюсь в мамину комнату. Останется он здесь только на полчаса! И то, чтобы переодеться! А потом поедет домой.

Глава 50. Ангелина

Быстро нахожу одежду — и тут же протягиваю её Маю. Чем быстрее получит своё, тем быстрее уйдёт.

Это я так думала… Пока он не выходит из душа, встряхивает мокрыми волосами и спокойно говорит, что никуда не поедет. Останется у нас на ночь. Нагло. Дерзко. И, если честно, очень несправедливо по отношению ко мне.

Потому что я ничего не могу с этим сделать! Ругаться сил нет. Павлуша счастьем светится, Май сияет ещё ярче. Пятницкий вообще делает вид, что это нормально — весь день под дождём торчать, а потом как ни в чём не бывало остаться у нас на ночь.

Приходится стелить ему на кухне. Этот избалованный мужчина, привыкший только к мягким матрасам, без капризов устраивается на полу. Рядом с Пашей, который прикипел к папе и ещё жалуется на меня, что я злюка. Я всё слышу. И глотаю слёзы в темноте.

Маленькое предательство от сына, который безумно любит отца.

Всю ночь сплю одна. Утром как-то выдавливаю из себя улыбку и мягко, аккуратно, почти как переговорщик, выпроваживаю Мая. Боюсь, что сын ещё сильнее на меня обидится.

Ближе к обеду Пятницкий появляется снова. Помытый, побритый, гладкий, как из рекламы. Ни кашля, ни соплей. Болезнь его, видно, не взяла.

А я где-то глубоко надеялась, что он свалится с температурой и даст нам всем чуть-чуть отдохнуть. Но нет.

Стоит в коридоре, высокий, упрямый, ломает меня взглядом, словно сверлит дырку.

— Собирайся. Я договорился с врачом, чтобы тебя осмотрели.

Я бы поспорила. Но не сейчас.

Киваю, резко разворачиваюсь и, пока отец с сыном милуются в прихожей, собираюсь, как торпеда. Что-что, а это я поддержу: жутко боюсь за малыша, а запись у меня только через несколько дней. Если есть возможность попасть раньше — так и быть. Засуну обиды подальше, в самый дальний ящик.

Через десять минут стою в дверях.

— Я готова.

Чувствую на себе его придирчивый взгляд. Пятницкий снимает с вешалки мой бомбер.

— Надень, там холодно.

Не спорю. Разрешаю за собой поухаживать. Запрыгиваю в бомбер — и в путь.

Через сорок минут мы заходим в клинику, где я наблюдалась в первую беременность за огромные деньги. Блестящие полы, знакомые коридоры. По тому, как уверенно идёт Май, понимаю: ведёт меня к моему врачу. Он знает меня вдоль и поперёк, но я сама к нему идти не решилась. Слишком дорого.

Ну уж раз Май притащил — пусть оплачивает.

Мы заходим в кабинет вместе. Я со скепсисом смотрю на мужа, но по его решительному взгляду ясно: никуда он не уйдёт.

Сажусь на стул, мы немного болтаем с доктором — по-дружески, тепло. Я коротко рассказываю, что со мной случилось.

— Нехорошо, — доктор мотает головой.

Сердце у меня сжимается.

— Ложитесь на кушетку, сейчас сделаем УЗИ, посмотрим, что да как. Кровь сдавали?

— Да. Сегодня утром.

— Значит, результатов ещё нет. Ладно, и без них разберёмся.

Пока медсестра готовит аппарат, я ложусь на кушетку, приспускаю джинсы, задираю футболку. Холод простынки пробегает по спине. Май топчется за ширмой, дышит осторожно, как слон в фарфоровом.

Уверена, хочет встать рядом и контролировать процесс, но терпит.

Тягучие десять минут тянутся вечностью. Жужжит аппарат, по коже холодит гель.

— Вам повезло, — наконец говорит Маргарита Львовна, в голосе мягкость. — Отделались лёгким испугом. Но ещё понаблюдаем. Две недели — отдых, минимум нагрузок. И воздержание от постели на две недели, папа.

Последнее она произносит так заигрывающе, что у меня уши вспыхивают. И обращается она к Пятницкому. И я готова провалиться сквозь землю.

— Понял, — Май откашливается, хмурится, но соглашается.

— Ребёночка увидеть хотите? — спрашивает она.

Я на секунду сомневаюсь. Я его уже видела… не думаю, что он сильно изменился.

Но Май меня опережает: рывком заглядывает за ширму. Я чуть не хватаюсь за ремень джинсов, чтобы прикрыться, а потом машу рукой. Да что он там не видел?

— Хотим, — выдыхает он воодушевлённо.

— Дышим ровно, мамочка. Папа, вот сюда присядьте, — Маргарита Львовна кивает ему на стул.