Его (не) родной сын. Нас больше нет - Виктория Вишневская

— Ну а если всё же поточнее?.. — подключается другая, тянет гласные, как будто просто из любопытства.

— Девушки, — внезапно раздаётся учтивый голос Юрия. Начальник. Спаситель. — Кто-нибудь поможет мне расставить тарелки и бокалы?

— Я! — вызываюсь, откладывая нож и салат.

С лёгким вздохом облегчения ретируюсь к Юрию, беру стопку тарелок. И параллельно бросаю быстрый взгляд на сына: он стоит рядом с Маем, не лезет под руки, с важным видом обмахивает мангал картонкой. Всё под контролем.

— Спасибо, — шепчу Юрию наедине.

Он улыбается, и я принимаюсь за работу вне женского коллектива, где буквально лезут в душу.

Уже вечереет, в шатре включается тёплый свет. Где-то в углу тихо играет музыка.

Закончив с готовкой, все рассаживаемся за свои столы: по шесть человек за каждым. Из-за того, что Павлуша прилип к отцу, мне приходится сесть рядом с Маем. Нас разделяет только сын.

Напротив — две коллеги из отдела логистики и один ребёнок, девочка лет пяти, хмурит бровки.

Привереда.

В отличие от Павлуши!

Кормлю сыночка: нарезаю ему мясо на квадратики, подвигаю тарелку с огурцами. А он ни на минуту не замолкает — тараторит и тараторит, обо всём рассказывает папе и нисколько не стесняется так его называть.

— Ангелина Константиновна, Май Викторович, — начинает одна из подруг, выгибая бровь. — А вы однофамильцы?

Странный вопрос, учитывая, что мой сын зовёт его папой… Провокаторы.

— Или вы муж и жена? — подключается вторая, утыкается в меня внимательным взглядом и прикусывает трубочку от лимонада.

Так и хочется сказать «бывшие». Но сын ведь сидит рядом!

— Мы… — начинаю. Хочу соврать, сказать, что родственники, троюродные там какие-нибудь.

— Да, мы женаты, — спокойно перебивает меня Май и, потянувшись через сына, обнимает меня за плечи, будто так и надо, и целует в щёку. Тепло и уверенно. Да что он творит?!

— Мы так и думали! — пискливо переглядываются они, довольные своей удачной «загадкой». — Ну прямо ясно же!

М-да, конечно, «неожиданно».

Но Май… Вроде не соврал, но зачем подтвердил? Мы скоро разведёмся, а остальные так и будут думать, что мы вместе. Хотя какая мне разница? Потерплю полгода, а потом уйду в декрет. Хороший план. Даже меньше полугода, пока живот не появится.

— Мама с папой любят длуг длуга, — важно подытоживает Павлуша, засовывая огурчик в рот и довольно хрустя им так.

Ничего не могу ответить.

Люблю ли я до сих пор его?

Чувства есть. Слегка угасли, живут как будто взаперти. Иногда вырываются на свободу, но я снова сковываю их цепями. Как сегодня. Как пару дней назад…

Кстати, я ведь так и не узнала, зачем он приезжал в тот день. Спрошу как-нибудь. Если не забуду.

— Павлуш, я пойду прогуляюсь, — поглаживаю его по макушке. — А ты пока посиди с папой, хорошо?

— Угусь, — кивает он, уже тянется к вилке, сосредоточенно колет ею кусочек картошки.

Я даже не притронулась к еде. Слишком шумно, и от этого не хочется есть.

Прогуляюсь. Может, народ немного разойдётся, а я потом возьму что-нибудь, утащу в домик и спокойно поем там.

Бреду куда-то, сама не зная куда.

Дохожу до озера и останавливаюсь у высокого дерева, так и не дойдя до пляжа.

Тишина. Наконец-то.

Отвыкла я от гомона и громкого смеха. У нас дома всегда спокойно, как и в нашем с Юрием кабинете: шёпот клавиатур, шелест бумаг, редкие вздохи кондиционера.

И наедине с собой понимаю, что всё-таки хочу есть. Живот тихо напоминает о себе, и я усмехаюсь.

Вернусь-ка, возьму что-нибудь и поем в домике.

Я оборачиваюсь — и чуть не отшатываюсь, испугавшись.

Спиной утыкаюсь в кору дерева, а перед собой вижу Пятницкого. Он стоит в полумраке, словно вырос из тени, руки в карманах, на лице — та самая спокойная полуулыбка.

— Напугал.

— Не хотел, — мягко отзывается он.

Постойте-ка… Если он здесь, где Павлуша?

От страха глаза округляются. Он что, сына оставил одного с незнакомыми людьми?!

— Если ты боишься за Павлика, он с Андреем. Паша потащил его показывать игрушки из киндеров, которые он открыл.

Улыбаюсь, чуть успокаиваясь. Андрею можно доверять, он помощник Мая и хорошо знаком с Пашей. И они давно не виделись, поэтому не удивляюсь, что у моего болтливого сына есть о чем с ним поговорить.

Не спрашиваю, зачем он здесь.

Но и сама не спешу уходить.

Образуется тишина, сквозь которую слышно только шелест листьев.

Вот бы просто постоять вот так в тишине и ни о чем не думать…

— Ты приезжал к нам пару дней назад, — шепчу, убрав руки за спину и прикрыв уже исцарапанную пятую точку. — Видела, как ты выезжал из двора. Зачем?

Не маме ли денег опять дать в очередной раз? Но она мне ничего не передавала. А может тогда и не он был?

— Перепутал дни недели, — поднимает ладонь, кашляет в кулак. — Думал, что выходные, и приехал к Павлику.

Усмехаюсь и без стеснения выпаливаю:

— Лжец.

И по лицу видно. Сразу напрягаются, желваки играют на скулах. Он делает стремительный шаг вперёд, словно разозлился. И расстояние между нами сокращается до метра.

— Хотел сделать тебе сюрприз, но увидел, что ты была занята другим, и уехал.

Вот как… Значит, он увидел нас с Димой и поэтому так стремительно сорвался с места.

— Почему не вышел? Не поздоровался? Вы ведь были знакомы и столько лет не виделись.

— Не хотел мешать вашему воссоединению, — чеканит сквозь зубы.

— Заревновал? — выпаливаю, прочитав реакцию на лице.

Зачем я это спрашиваю? Проверяю, остались ли у него ко мне чувства после «моего предательства»?

Он делает еще шаг, буквально пригвождая меня к дереву. Нависает, как огромная скала, закрывая собой от всего света. Ладонь ложится на талию, нетерпеливо сжимает.

— Разозлился, — почти рычит.

Внутри поднимается дрожь.

От его запаха, от тепла кожи, от низкого тембра. Его рука медленно, будто ее удерживают несколько человек, скользит вниз, к бедру, под край юбки.

Сглатываю, понимая, что опять делаю все неправильно.

Его ладонь уже обжигает кожу.

— И заревновал, — чеканит он, склоняясь ближе. Его дыхание касается губ, воздух между нами словно наэлектризовывается. Начинаю чаще дышать. От страха.

Он снова похож на того человека, которого я видела в архиве: напряженного, едва сдерживающего себя.

Нам нельзя оставаться наедине. Это может обернуться чем-то плохим. А хуже всего — необратимым.

Я не хочу быть из тех женщин, кто возвращается к бывшему, забыв обо всех обидах.

Я подаюсь в сторону, пытаясь уйти. Сердце стучит так громко, будто сейчас