Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

Кошкин изумился. Конечно, тотчас попрощался с сестрой милосердия и пошел вслед за Мейер. Спросил:

– Отчего же вы сразу не позвали за мной? Я бы нарочно приехал в институт, если б знал, что Нина хочет что-то рассказать.

– Мало ли чего она хочет – взбалмошная девица! – отмахнулась та. – Но раз уж вы здесь, то поговорите с ней непременно! И заберите, ее, умоляю! Думаю… она опасна для других девочек, Степан Егорович.

– Отчего же вы так решили? – еще больше изумился Кошкин. Он-то полгал, что опасность, скорее, грозит самой Нине.

Мейер ответила ему нехотя, будто это было чем-то совсем незначительным:

– Уж не знаю, говорит она правду или лжет в который уже раз, лишь бы привлечь к себе внимание… Скорее второе! Но этой девочке определенно не место здесь, в нашем храме знаний и обители благочестия! Она… представьте себе, она теперь всем говорит, будто это она застрелила доктора Калинина!

* * *

Как только Кошкин увидел Нину в этот раз, ему действительно стало не по себе. Девочка словно бы похудела еще больше, осунулась на лицо, а под глазами залегли тени. Они увиделись в кабинете Мейер, но Бог знает, где держали ее до этого… то, как она щурится дневному свету, навевало мысли совершенно определенные.

– Вы голодны, Нина? – спросил Кошкин первым делом, подозревая уже что угодно…

– Нет.

Ответ был весьма твердым, а подкрепил его резкий взгляд из-под бровей. Это был взгляд затравленного, загнанного в угол волчонка – однако взгляд этот однозначно говорил: «Только подойди – мало не покажется».

– Мадемуазель Юшина отказывалась от еды в эти дни, – холодно заметила Мейер, наблюдавшая чуть поодаль.

Кошкин предпочел на начальницу института сейчас внимания не обращать. Как мог ласковей предложил Нине сесть в кресло у стола Мейер, сам сел в соседнее. Запоздало он заметил на краю стола наточенный канцелярский нож… но решил, что, будь у Нины хоть пять таких ножей в руках – опасности это не представит.

Девушка и правда едва ли о подобном думала. Не очень охотно, явно ожидая подвоха, Нина присела. Спросила нервно и озлобленно:

– К чему эти разговоры и сборища? Я ведь во всем призналась! Это я застрелила Калинина! Я! Он опозорил сестру… я сделала бы это еще сотню раз, если б пришлось!

Она лгала, разумеется. Это можно было понять хотя бы по тому, как жадно Нина сейчас смотрела в глаза Кошкина – умоляла его поверить. Нина глубоко и часто дышала при этом, а пальцы рук нервно теребили кружево на фартуке.

– Хорошо, – не стал спорить Кошкин. – А кто убил Фенечку Тихомирову?

– Тоже я… – чуть менее уверенно отозвалась Нина. – Я не хотела ее смерти… думала, ее спасут. Помните то пирожное, о котором вы спрашивали? – она с силой, до побелевших костяшек, сжала материю фартука в кулаках. – Так вот, его купили по моей просьбе.

– Кто купил?

– Не важно! – тряхнула головой Нина.

– Алексей Минин?

Нина вздрогнула всем телом и тотчас раскраснелась, как покраснела бы всякая юная девушка при упоминании имени возлюбленного.

– Он не знал, для чего мне пирожное, я ему не сказала… пожалуйста, не троньте его…

– Его никто не тронет, я обещаю вам, – заверил Кошкин. – И вас тоже никто не тронет: нет ничего предосудительно в том, чтобы попросить друга принести вам пирожное.

Нина смотрела на него во все глаза, будто бы очень хотела поверить. Прежней яростной злобы, исходящей от нее, Кошкин уже не чувствовал – напротив, в уголках глаз скапливалась влага, и вот-вот она должна была расплакаться, как жестоко обиженный ребенок – которым, по сути, она и была. Нина словно решалась на что-то.

– Попросить о пирожном, может, и не предосудительно… – чуть слышно сказала, наконец, она. – Но я не просто попросила. Я добавила в то пирожное яд. И угостила Фенечку. В тот вечер, когда она вернулась одна и чуть раньше Любы. В дортуаре никого не было, кроме нас двоих. Я сделала это, чтобы позже был повод попасть к докторам.

– Откуда вы знали, что Калинин будет в лазарете той ночью?

– Знала. Он должен был явиться, чтобы отыскать те записи… о Дуне Морозовой.

– Вы и об этом знали? – не удержался Кошкин.

– Дуня приняла белладонну сама, нарочно. Чтобы избавиться от ребенка. Едва ли она думала, что это навредит ей самой.

– Хорошо, пусть так. Но где Дуня взяла яд?

Нина решительно покачала головой, поморщилась, будто от боли. Отвечать на сей вопрос она решительно не хотела – однако именно он был самым важным. Ее слова объяснили бы многое, если не все.

– Нина, прошу, ответьте! – чуть надавил Кошкин.

И совершенно зря: девушка вновь разозлилась.

– Какая разница, где она взяла яд? Я признала в убийстве, я все вам рассказала! Хватит расспросов!

– Иногда свидетели, дабы защитить близких, оговаривают себя и берут их вину – лишь бы их спасти, – стал терпеливо объяснять Кошкин. – У меня есть основания думать, что так происходит и теперь. Вы любите вашу сестру, это очевидно. Ваши родители рано погибли, ваши братья тоже. Первые опекуны дурно с вами обращались, и вы полагаете, будто сестра – единственный ваш близкий человек. Что ради нее можно пожертвовать всем, и даже будущим. Но ведь это не вы застрелили Калинина и дали яд вашей подруге?..

Однако, еще не договорив, Кошкин понял, что вновь недооценил Нину.

– Вы не верите, что это сделала я? – холодно перебила она. – Не верите, что это я отравила Гороховых – их всех, до последнего! – тех самых людей, которые сгубили мою мать и братьев?!

– Не верю. Вы были совсем ребенком тогда…

– И ребенок сумеет вырастить во дворе куст белладонны, собрать с него ягод и угостить родственничков! Это сделала именно я!

Признаться, Нина казалась вполне искренней сейчас. Кошкин даже замешкался. Можно было б и поверить ей, если б не факты.

– Бог с ними, с Гороховыми, – ответил он. – Но вы так и не сказали, где Дуня взяла яд. Кто дал ей пузырек?

– Никто не давал! – в отчаянии выкрикнула Нина. – Она сама его взяла! У меня… В этом флаконе мама когда-то хранила духи… это единственная память о ней. Когда ее не стало, я начала собирать в нем сок белладонны.

– Хорошо, а вы где взяли белладонну? – упрямо спросил Кошкин, дожидаясь от нее одного-единственного ответа.

Но Нина снова замолчала. Ненадолго, впрочем. Решившись, она вскинула подбородок и кивнула куда-то за окно:

– Несколько кустов растет в старой части сада, за фонтаном. Не верите – сходите и поглядите сами!

– Это