Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

– Настойка белладонны не самое хорошее средство для того, чтобы спровоцировать выкидыш, насколько мне известно… Калинин – доктор, он мог бы найти что-то и более действенное.

– Я ничего не знаю… – вновь всхлипнул Кузин. – Я и правда виноват, что скрыл причину смерти Дуни… и скрывал позже подобные случаи отравления. По приказу Мейер! Но если я и виноват, то уже наказан: в меня стреляли, и я едва выжил! Я и сейчас до сих пор могу умереть!..

Кошкин глядел на него уже с явным отвращением. Спросил:

– Вы уверены, что флакон с белладонной в ту ночь принес именно Калинин, а не дама, которую вы видели позже?

И тут Кузин в самом деле удивил. Он отнял руки от лица и некоторое время глядел на Кошкина, будто решаясь на что-то. И заявил, в конце концов:

– Я солгал насчет дамы… там никого не было, кроме нас двоих. Это я застрелил Романа… я. Он принес револьвер и стрелял в меня первым, боясь, что я его выдам… А я, сам не понимаю как, но сумел завладеть револьвером… мы боролись, и я выстрелил в ответ. Я оборонялся. А дамы никакой не было…

Глава 21. Белла Донна

Госпиталь покинули вскорости. Перед уходом Кошкин разговаривал с лечащим врачом Кузина и настоял, чтобы его не отпускали пока что, как бы тот ни упрашивал. И отдельно упомянул, чтобы и посетителей к нему водили и гостинцев не передавали… пообещал даже, что вскорости пришлет конвоиров для охраны.

Кузин сознался в убийстве, как-никак.

Уходил Кошкин хмурым и в еще большем замешательстве, чем когда явился сюда. Шагая по коридорам госпиталя чуть позади, Кирилл Андреевич искоса на него поглядывал, стараясь догадаться, о чем же он думает, и все же не удержался от комментария:

– Скользкий тип этот Кузин. Извивается как уж на сковороде. Я бы на вашем месте не верил его рассказам, Степан Егорович. Такому и товарища оговорить ничего не стоит.

– Оговорить? По-моему, напротив, он выгораживал Калинина до последнего.

– Уж не знаю, кого он выгораживал, – разгорячился Воробьев, только он лжет, будто лишь догадывался об отравлении белладонной у девицы Морозовой. Я говорил вам прежде: с нитроглицерином легко ошибиться в дозировке. Он знал о яде, когда колол ей лекарство! Иначе бы она просто не выжила!

Кошкин хоть и хмуро – но молчал. А значит, был согласен, по крайней мере, отчасти. Кирилл Андреевич уже уверенней и громче продолжил:

– И, потом, Кузин объяснил убийство тем, что оборонялся. Однако мне ли вам объяснять, что из обороны в спину не стреляют! А первый выстрел доктор Калинин получил именно в спину. Я настаивал на этом после осмотра его рубашки в прозекторской, и настаиваю сейчас!

Кошкин поморщился:

– Не кричите, вы не на трибуне. И я не собираюсь с вами спорить на сей раз: этот Кузин и правда много недоговаривает, и на убийство из обороны это не похоже. Однако о том, что третьего там не было, он, возможно, не лжет.

– А как же револьвер?! Он исчез бесследно, напомню вам – а значит, там был некто третий, кто его унес!

– Не обязательно… – задумчиво ответил Кошкин. И вдруг взглянул с прищуром: – вы упоминали, что на флаконе с белладонной был пепел. Скажите-ка, Кирилл Андреевич, не мог ли он попасть на него позже? Бог знает, где его держала ваша подруга Габи, кроме собственного декольте…

Воробьев вспыхнул и горячо возмутился:

– Она мне не подруга! Хотя, разумеется, я рад, что эта девушка хорошо добралась и не простудилась после того случая… А что касается фрагментов пепла на стекле флакона: дело в том, что они имеются и на платке, в который он был завернут прежде. В гораздо меньшем количестве, но имеются. Хотя платок Габи не забирала. Выходит, пепел на стекле появился задолго и до Габи, и до платка. К слову, чтобы вы были уверены, упомяну, что то же касается и сока белладонны. Я брал смывы из флакона еще до того, как Габи к нему прикоснулась… А отчего вы вдруг спросили о пепле?

– Есть одна мысль, – признался Кошкин. – Но чтобы ее проверить, мне надобное поехать в Павловский институт. Вы со мной?

– Сейчас? – Воробьев вздернул брови и сверился с часами. – Но уже половина восьмого, не поздно ли?

Кошкин тоже достал карманные часы и чертыхнулся. Впрочем, ошибиться было нетрудно: начиналась пора белых ночей, и солнце, зависнув над шпилями Адмиралтейства, и не думало пока что опускаться за горизонт.

– К тому же я полагал, – продолжил Кирилл Андреевич, – что теперь-то вы изменили свое мнение о девице Юшиной и захотите допросить ее вновь. Ведь несомненно – третьей в лазарете была она, и покрывает этот доктор именно ее! – Хмыкнул: – несомненно повезло сей красотке, что все мужчины в ее окружении изо всех сил ищут ей оправдания…

– С чего вы взяли, что она красива? Вы ее даже не видели, – мрачно уточнил Кошкин.

– Зато я знаю вас, мой друг!

– Я столь поверхностен, по-вашему?

– Лишь в том, что касается женщин, – сделал важное уточнение Кирилл Андреевич. И чуть тише добавил: – ну а кто из нас без греха?..

Кошкин странно на него покосился:

– Вы о Габи?

– Нет-нет! То есть, разумеется, она приятна взору – глупо это отрицать – и манеры ее весьма милы, и мне, порой, даже бывает жаль, что она не успела раскрыть свое инкогнито, и мы так и не поговорили по душам… Однако, включая холодный разум, я понимаю, что она наверняка ветрена и легкомысленна, как и все актрисы – не в укор вашей сестре, Степан Егорович. И на предложение стать моей спутницей уж точно ответила бы смехом да отказом – хоть я на коленях ее умоляй.

– Вы даже об этом думали?..

– Нет, разумеется! – горячо возразил Воробьев. – Я помолвлен с Александрой Васильевной: я никакого морального права не имею думать о других женщинах!.. Надо же, Степан Егорович, мы стоим здесь и, как простые смертные, отринув все высокие помыслы и благородные порывы, рассуждаем о женской красоте и тех безумствах, на которые она нас толкает… мне будет не хватать наших задушевных бесед, когда я все же сыщу новую квартиру.

Воробьев подумал, что и этого взгляда Степана Егоровича – хмурого и, вместе с тем, настороженно-задумчивого, которым товарищ обычно без слов отвечал на его пространные тирады – ему тоже будет не хватать. Но вопрос отъезда