Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

– Попытаюсь.

– Я тоже рад, что вам лучше, – присоединился к разговору и Кошкин. Впрочем, сразу перешел к главному: – а вас ведь навещали, покуда вы были без сознания… думаю, и та посетительница ваша была бы рада узнать о вашем здравии.

– Какая еще посетительница? – Кузин даже усмехнулся. – У меня ведь нет никого в Петербурге – матушка далеко. Мне и рассчитывать-то в столице не на кого, кроме себя самого.

Кошкин изобразил удивление:

– А ватрушки, позвольте, от кого? Разве не от матушки?

– Нет-нет – это Марья Гавриловна меня навестила утром, сестра лазаретная.

– Та самая, которая сказалась больной в ночь, когда все случилось?

Кузин напрягся, погружаясь в явно неприятные воспоминания. Пробормотал:

– Нет… та сестра до сих пор больна, простуда… Марье Гавриловне тогда выходной понадобился к сыну поехать. Она себя корит, что, мол, виновата тоже…

– Да что уж, ее-то какая вина? – пожал плечами Кошкин. – А впрочем, я о другой посетительнице. Екатерине Юшиной. Вы ее знаете?

И тут стало очевидно, что Кузин все же еще болен: у него даже испарина на лбу выступила при упоминании этой дамы.

– Совсем немного… – сбивчиво ответил он. – Кажется, она училась прежне в Павловском институте.

– Верно, – улыбнулся Кошкин вполне мирно, будто столь бурной реакции не заметил. – И там до сих пор учится ее сестра – Нина.

– Да-да, теперь вспомнил… Но, право, я удивлен, что она меня навещала. Вы, верно, что-то путаете. Екатерина Михайловна и прежде никогда меня не замечала… мы вовсе не были близко знакомы… даже не припомню, чтобы разговаривали о чем-то…

– А вот Екатерина Михайловна утверждает другое, – безжалостно опроверг Кошкин.

На Кузин теперь жалко было смотреть… Тем не менее он оставался подозреваемым в убийстве и совершенно точно многого не договаривал. Оттого Воробьев держался в стороне и предпочел Кошкину не мешать.

– Так вы говорили с ней?.. – совсем растерялся Кузин. – Я… я… не знаю, что рассказала вам Екатерина Михайловна, но она ведь любила Калинина. Она была его невестой… поэтому…

Кузин затих, так и не закончив. Сбился и замолчал окончательно, хмуро глядя теперь в угол комнаты. Кошкин с Воробьевым успели переглянуться и, поняв, что продолжать подозреваемый не намерен, Кошкин довольно жестко спросил сам:

– Что сделал Калинин? Или вы расскажете добровольно – или мне придется считать вас подельниками!

– Не-нет, что вы… я почти ничего не знаю! – всерьез разволновался Кузин и принялся еще больше потеть. – У Калинина был роман с той девушкой… с Евдокией. Вы ведь уже все знаете, наверное?

Он затравленно и с вопросом поглядел на Кошкина – но тот его вывод ничем не подтвердил. Кузин нехотя продолжил:

– Летом… перед тем, как Романа уволили, Евдокия Морозова посещала лазарет часто… слишком часто, судя по записям. И меня всякий раз на месте не было – ее принимал Роман. Вероятно, тогда меж ними и… вспыхнули чувства, если можно так выразиться. – Кузин невесело усмехнулся: – то неудивительно – Роману все давалось легко. И оценки высшие на курсе, и друзей полно, и девушки в него влюблялись самые лучшие. У него их было море… мне лишь мечтать. И это несмотря на невесту! Екатерина Михайловна… она такого не заслуживает. Когда она все узнала, то разорвала помолвку. А Калинин… попросту сбежал.

– Так он сбежал или его уволили? – с напором уточнил Кошкин.

Кузин пожал плечами неуверенно:

– Право, все случилось практически одновременно… и несчастье с Евдокией, и отъезд Калинина, и указ начальства о его увольнении… точной последовательности и не вспомню, увы.

– Несчастье? – хмуро переспросил Кошкин. – Говорите уж прямо: девица Морозова покончила с собой. А вы помогли Мейер это скрыть.

Кузин смущенно кивнул:

– Да, это и моя вина… Клянусь, я не знал, что Евдокия сделает это! Если бы она только рассказала о подобных своих мыслях, я бы сумел помочь… Мейер пригрозила мне увольнением, если не напишу в заключении о смерти, как она велит.

– А Калинин об этом знал? Он ведь был вашим приятелем – вероятно, вы поделились бы таким?

– Нет, не знал, – однозначно ответил Кузин. – Тут я Роману не товарищ и подобного поведения не одобрял… к тому же, Роман уже был далеко от столицы. Он узнал лишь недавно и… словом, в ту ночь вломился в лазарет как раз для того, чтобы выкрасть эти документы. Угрожал мне револьвером.

– Он спрашивал вас о документах?

– Да… и не верил, что их не существует. Ну а после пришли девочки, и мы не успели договорить…

Кошкин и Воробьев снова переглянулись. Вроде бы все в рассказе было складно – они и сами приходили к похожим выводам. И все же некоторые моменты вызывали вопросы. И не только у Воробьева.

– А флакон? – внезапно спросил Кошкин.

И снова Кузин отреагировал бурно, вздрогнув всем телом. Но зачем-то стал отрицать:

– Какой флакон? – он нервно поправил очки.

– Хрустальный, со змейкой, – терпеливо объяснил Кошкин. – С соком белладонны внутри. Припоминаете?

– Нет… не понимаю, о чем вы говорите… ей-богу не вру! Та ночь у меня до сих пор как в тумане, я плохо все помню… Вы мне не верите?

– Как я могу вам верить? – жестко отозвался Кошкин. – Очевидно, вам не впервой замалчивать правду. И в документах, и тем более, на словах.

– Я не понимаю, о чем вы…

Кузин уже чуть не плакал. А впрочем, именно что плакал – за стеклами очков поблескивали слезы. Но Кошкина это не смущало – он напирал:

– О чем я? О случаях «грудной жабы», внезапных болезнях сердца – называйте как угодно. Вы далеко не все случаи упомянули в служебных записях, ведь так?! Вспоминайте, еще в бытность Калинина на посту, к вам поступила Евдокия Морозова – с теми же жалобами, что и Тихомирова. И тогда, судя по записям, девушку спасли именно вы, вколов ей нитроглицерин. Больное сердце у семнадцатилетней барышни? Вы ведь уже тогда знали, что это отравление белладонной!

– Не знал, не знал… – блеял Кузин. Нехотя признался: – но, может быть, догадывался… я получил медицинское образование все же…

– Лишь догадывались?! И вы не спросили Морозову, приняла ли она что-то, когда спасли ее? Не задались вопросом, кто отравил ее белладонной?

– Это Калинин! – вскричал вдруг Кузин не выдержав. – Это он! И флакон принадлежал ему! Он сам принес его в ту ночь и приносил раньше! Бог знает где он его раздобыл, и зачем… быть может, хотел, чтобы Морозова потеряла ребенка… а быть может, и Тихомировой тоже он дал яд… я не знаю, клянусь вам!

Кузин затих, закрыв лицо руками и лишь