Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

но злилась страшно: такие обыски здесь устраивала, чтоб чекушку его найти – да все впустую. Хитрый черт был… Так ни разу бутылки запрятанной и не нашли. Доктор и помер потом здесь же, в лазарете.

Кошкину история прежнего доктора как будто была без надобности, и все же он невольно окинул лазарет взглядом, размышляя, где в небольшом помещении можно припрятать бутылку так, чтоб дотошная Мейер ее не нашла… Спросил снова:

– Так что же, молодые доктора и впрямь никогда не ссорились? Ни разу за все годы? Уж кому знать, если не вам.

Кошкин улыбнулся под конец, и Марья Гавриловна все же смягчилась. Отложила дела и села. Развела руками, признаваясь, кажется, вполне искренне:

– Мне о том не известно, как бы там ни было… хотя что-то меж ними и случилось перед увольнением Романа Алексеевича, этого скрывать не буду. У меня Роман Алексеевич комнату стал снимать, как приехал… незадолго до всего этого…

– Когда именно он приехал?

– В конце апреля. Меньше чем за неделю, как все случилось.

– И неужто о причинах не рассказывал? – прищурился Кошкин.

– Ей-богу не рассказывал. Говорил только, что проверить кое-что хочет… а пока не удостоверится, что прав – не станет, мол, на человека наговаривать.

Кошкин слушал внимательно, боясь женщину спугнуть. По крайней мере, впервые он слушал хоть что-то, что проливало бы свет на внезапное появление Калинина той ночью в институте.

– О ком он говорил, Марья Гавриловна? Быть может, вы догадывались хотя бы?

Но та упрямо, хоть и с досадой покачала головой:

– Не знаю, ей-богу не знаю! Все что знала, рассказала уже вашим… Вероятней всего о ком-то в институте говорил: может, о Мейер, может о Дмитрии Даниловиче. Не зря же он в лазарет ночью влез.

– Это вы ему помогли? – будто между делом уточнил Кошкин.

– Нет! – однозначно ответила та. – Это уж Роман Алексеевич сам управился: я бы ни за что не позволила, ежели б знала… Да и не стал бы он меня в такое втягивать: исключительно порядочный человек был.

– Порядочный? – Кошкин не удержался и хмыкнул. – Марья Гавриловна, скажите-ка, не замечали ли вы… некоторой излишней дружбы, скажем так, между доктором Калининым и некоторыми воспитанницами?

Вопрос задать пришлось, хотя он и отметил, как тотчас разозлилась сестра и вернула прежний холод да отстраненность в голос:

– Вот уж нет, господин следователь, ничего такого я совершенно точно не замечала! Роман Алексеевич прекрасный человек был! Добрый, великодушный, ответственный! И врач хороший!

Кошкин выслушал внимательно и даже кивал, во всем как будто с женщиной соглашаясь. И спросил снова:

– А что же Евдокия Морозова? Про ее историю вы слышали?

Марья Гавриловна тотчас поджала губы:

– А как же – слышала… ребеночка прижила девка, а потом головою вниз с лестницы. Вы про это? Первый раз на моем веку такое было в пансионате. Анна-то Генриховна уж постаралась все скрыть, конечно, но шила в мешке не утаишь. И ее понять можно. Куда деваться? Только доктора-то наши при чем здесь? Дмитрий Данилыч – понятно, замял дело, виноват. А Роман Алексеевич? Его в ту пору и в штате-то уж не было.

Сестра удивилась как будто вполне искренне. Могла и впрямь ничего о делах докторов не знать, конечно… Но Кошкин заметил негромко:

– Так мужчин в пансионате вроде бы немного, кроме докторов. Кто же девицу мог совратить?

– Вот уж чего не знаю… – пожала плечами женщина, чуть смутившись. – Но порядки-то у нас не сказать чтоб очень строгие. Ворота весь день, почитай, открыты – и зайти, и выйти при большой надобности можно. Или вы думаете, что это Роман Алексеевич виноват?! – догадалась вдруг женщина. Но покачала головой и заявила убежденно: – да ну вас, быть такого не может!

– Прямо-таки не может? – вновь хмыкнул Кошкин. – А как же Екатерина Юшина? Разве ж амурные дела меж Калининым и ею не в институте завязались? Пока она в воспитанницах ходила? И ведь тоже никто не знал о них, верно?

– Все-то вы знаете… – прищурилась Марья Гавриловна и горько покачала головой. – Только вы Дуняшу Морозову со старшей Юшиной не равняйте. Такую не совратишь – такая сама кому хочешь голову заморочит и в могилу сведет! Злая девка, нехорошая.

– Скажете, она и впрямь отравила кого-то из подружек, как про нее болтают?

Марья Гавриловна, подумав немного, вкрадчиво кивнула:

– Да, было дело. И не раз. Уж где она брала отраву – не знаю, но девчонки, с кем она поссорится, не раз животами маялись да в лазарет ходили.

– Лишь животами дело обходилось? Без смертельных случаев?

– Типун вам на язык: до смерти вроде никого не доводила… – хмуро глянула женщина. Тоже спросила: – вы что же, думаете, и Фенечка Тихомирова – ее рук дело?

Кошкин не ответил – пожал плечами. Хотя все больше склонялся к мысли, что так оно и было. Непонятно лишь, зачем это Юшиной…

А Марья Гавриловна вновь тяжело вздохнула и повторила:

– Говорю же, злая девка, как черт злая… и хитрая. Иной раз таким ангелом небесным притворится, что в голове не укладывается. Вот и Роман Алексеевич, видать, поверил ей да пожалел. Вы уж не обижайтесь, господин следователь, но вы, мужчины, глупые: лишь на лицо смотрите… Уж потом Роман Алексеевич, конечно, разглядел ее во всей красе – оттого и помолвку расторг.

Кошкин насторожился:

– Это он расторг помолвку? Не она? Вам об этом сам доктор Калинин сказал?

– Роман Алексеевич особенно не распространялся, – нехотя пояснила женщина, – но из разговора я поняла, что он. Что-то такое Юшина сделала, что расстроило его необычайно… вот он и передумал жениться. А после и уехал вскорости.

Кошкин выслушал хмуро. Впрочем, решил для себя, что эта женщина, разумеется, питающая симпатию к Калинину, излишне доверчива была к его словам – вот и все. Сам он с трудом мог вообразить причину, по которой жених мог бы «передумать жениться» на такой, как Екатерина Юшина.

Ну, разве, и впрямь узнал бы, что она отравила уйму человек…

* * *

Как бы там ни было, разговор с Марьей Гавриловной пришлось закончить, а вскорости и покинуть лазарет. Явилась госпожа Мейер, взвинченная и раздраженная – успела прознать о визите полиции и искала именно Кошкина:

– Ну слава Богу, вы здесь?! – всплеснула она руками. – Вы должны что-то сделать с этой несносной девицей – сил моих уже нет!

– Вы о Нине Юшиной? – догадался Кошкин.

– Разумеется! Вечно держать ее под надзором я не могу, к тому же… Степан Егорович, Нина уже который день требует разговора с