Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

Впрочем, прежде чем Кошкин успел еще что-то сказать, его перебила сестрица, раскрасневшаяся и взволнованная куда больше остальных:

– Степа, клянусь, я все объясню!

– Что объяснишь, Варя?.. – растерянно уточнила Александра Соболева.

– Вероятно, это некая семейная история… – нашлась зеленоглазая негодяйка и поспешила взять Соболеву под руку, – быть может, оставим брата и сестру наедине? Александра Васильевна, можете мне еще раз показать шляпку, которую привезли из Италии?

То ли снова сбежать хотела, то ли и правда – лишь увести Соболеву, чтобы та не услышала лишнего. Кошкин теперь вмешиваться не торопился: раз «Галина Андреевна» подруга Вари, то в любом случае далеко ей не уйти.

А вот Соболева, тоже чуя неладное и подтверждая надежды Кошкина, что она все-таки ни при чем, уходить не спешила:

– Простите, Галина Андреевна, мне сейчас не до шляпок… – Она хмурилась и ждала объяснений.

Любопытно, потому что полгода назад Александра Васильевна бы покорно ушла, глядя в пол и не смея возразить. Но твердо стоять на своем она все же пока не научилась и сдалась, в конце концов:

– Я вижу, ты что-то скрываешь от меня, Варя… но ты моя подруга, и, уверена, расскажешь все после! Рада была вас увидеть, Степан Егорович.

Она его прекрасно помнит, оказывается – что удивило Кошкина.

С Кошкиным она и говорила заметно мягче, и даже робела поднять глаза. Только на лестнице, уходя вместе с этой лживой девицей, уже в самом верху, коротко оглянулась на него.

Странная это была встреча… Кошкин позабыл и то, что ему надобно злиться на сестру – пока она и, хитрая лисица, тотчас принялась ластиться изо всех сил и заговаривать зубы.

Варя была на семнадцать лет моложе Кошкина, поздний и несколько избалованный ребенок в семье. Отец их, увы, погиб вскорости после ее рождения, однако матушка, Арина Алексеевна, баловала и любила дочку за обоих.

Матушка была швеей при театре в Пскове – Варя все время при ней, все время за кулисами да в актерских гримерках. Читать она научилась по театральным афишам, а петь стала и того раньше.

Ни матушка, ни тем более Кошкин не желали ей жизни актрисы – но оба они понимали, что иного пути для нее как будто и не существует. Варя выросла хорошенькой сероглазой блондинкой, артистичной, легкой, живой и неуемной. А голос у нее и впрямь удивительно хорош, с этим даже Кошкин не спорил. Любое ее выступление в дружеском кругу сызмальства вызывало всеобщий восторг и аплодисменты – а она в этом восторге купалась, и каждому уже тогда было ясно, что на меньшее, чем блистать на сцене, она не согласится.

В пятнадцать Варю приняли в Музыкально-драматическое училище Московского филармонического общества на классы к Владимиру Немировичу-Данченко, и они с матушкой перебрались в Москву – лишив Кошкина уже всякого влияния на сестру. Он полагал, что матушка достаточно строга для того, чтобы держать ее в рамках – но, кажется, ошибся. Не начав толком актерскую карьеру, младшая сестра Кошкина решилась кое-что срежиссировать сама…

– Прости, прости, Степушка! – она заискивающе заглядывала ему в глаза и молитвенно складывала руки, – я знаю, что виновата, но ей-богу – хотела как лучше! Хотела помочь Сашеньке и Воробьеву, и только! И ведь все получилось, заметь!

Впрочем, и общий замысел ее, и что именно «получилось», пока от Кошкина ускользало… Но он дал шанс объясниться.

– Саша так любит своего химика Воробьева – а вынуждена молчать о собственных чувствах! И смотрит до того печально, и вздыхает все время. У меня сердце разрывалось от жалости к ней… А тут я еще узнала от этого француза-скрипача, что Синод ответил им отказом!

– Так француз тоже замешан?

– Нет-нет, что ты! С этим негодяем я вовсе иметь дел не желаю, – Варя вздернула подбородок, – да и болтлив он безмерно – как такому тайну доверить? Я услышала случайно… совершенно случайно! И подумала тогда, что, если бы у Воробьева появилась, допустим, любовница, или хоть его просто застали с другой женщиной, то развод был бы получен куда скорее! Зато теперь полно свидетелей, что в его – то есть, прости, твоем – доме столько времени жила его любовница-актриса. И твоя домашняя хозяйка подтвердит, что застала их, и тот профессор из университета, и даже господин Шувалов, может быть… и, разумеется, ты сам. Словом, теперь всенепременно Воробьев получит свободу и женится на Сашеньке! Ну разве не здорово? А Галиночка очень надежная девушка – она сама предложила поучаствовать и даже пообещала, что станет свидетельствовать на суде, коли потребуется, что и правда была его любовницей. Ну а что – актриса должна уметь сыграть любую роль! Кроме того, Галина прежде играла в увеселительном театре, а это тебе не Мариинский, и нравы там похлеще…

– Умоляю, без подробностей! – поморщился Кошкин, которому невыносимо было даже слышать, что его младшая сестра рассуждает о подобных вещах…

– Нет, ты не думай, пожалуйста, Галина – девушка исключительно порядочная! По крайней мере с тех пор, как ее приняли в Мариинский… К тому же она прекрасное знала с моих слов, какой ты хороший, и умный, и добрый, и ни за что бедную девушку, вроде ее героини, не обидишь – а непременно привезешь ее в свой дом и дашь защиту…

Сопротивляться Варе и ее заискиваниям становилось все сложнее – и все же Кошкина переполнял гнев. Довольно ему и на службе интриганок да манипуляторш – а тут родная сестра!

– И много у тебя, сестрица, таких «порядочных» подруг? – едко выговорил он. – Чтобы больше духу твоего рядом с этой Галиной не было!

– А ты… а ты мне не указывай, Степа, я тебя не боюсь!.. Я девушка совершеннолетняя, самостоятельная, имею свой доход и ни от кого не завишу!..

– А если я матери о твоих подругах расскажу?!

Варя живо переменилась в лице:

– Степа, пожалуйста, не надо! Ну не надо… зачем матушку беспокоить понапрасну? К тому же я хотела как лучше – просто думала обойти глупый закон, вот и все. Что в этом такого?

Кошкин хмуро качал головой, потому что его сестра, кажется, искреннее не понимала, «что в этом такого».

– Ты подумала хотя бы, как это отразится на репутации Воробьева? – понизив голос, дабы не привлекать лишнего внимания, выговаривал он. – А обо мне ты подумала?

Но Варю излишнее внимание не смущало – напротив, она обожала его. Будто и сейчас выступала на сцене. Лишь фыркнула и театрально всплеснула руками:

– Ах боже мой, репутации мужчин подобные истории никогда