Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

– О, мы с Раис, – выговорил он имя на французский манер, – как раз намеревались отобедать. Присоединитесь, Степан Егорович? Мы будем рады!

Кошкин обедать с ними не согласился бы и под угрозой расстрела – но шанса отказаться ему не дала Воробьева:

– Мы не будем рады! Ты же слышал, Филя, Степан Егорович спешит! Слуга сию минуту соберет все по списку, и мне останется лишь пожелать господину следователю счастливой дороги!

Воробьева была раздражена, пожалуй, даже больше Кошкина – и злилась, кажется, на законного пока еще супруга. Что Кошкину казалось невообразимым, ибо пострадавшая сторона здесь, как ни крути – Кирилл Андреевич.

Но Воробьева так явно не считала. Еще и лакей не скрылся за дверьми, как она принялась выговаривать, нервно постукивая носком туфли:

– А что же Воробьев?! Даже побоялся лично приехать, послал вас? Он всегда был трусом! Вот и теперь в глаза мне боится посмотреть!

Кошкин повел шеей и оттянул ворот сорочки. Не зря он так не хотел влезать в эти семейные дрязги…

Но Кошкин держался. Раз уж Кирилл не стал стреляться с этим французским хлыщом, потому как не приемлет насилия, следует букве закона и желает сохранить остатки репутации – своей и этой нервной дамочки, то уж Кошкину точно следует вести себя цивилизованно и не поддаваться на провокации.

Ответить постарался с холодной невозмутимостью:

– Называть Кирилла Андреевича трусом было ошибкой с вашей стороны. Как и утверждать, что это ему в сей ситуации должно быть стыдно. Вы шутите, должно быть?

– Раис, Раис, умоляю, не горячись ma chère (моя дорогая (фр.))! – лепетал ее француз – но Воробьева еще как горячилась.

– Да! Тысячу раз – да! Ему должно быть стыдно! Он украл лучшие мои годы! Украл мое здоровье, мои нервы! Поглядите на мои волосы, – она наклонилась макушкой, – я вся седая в тридцать лет! И все из-за него!

До чего же медленно тянулось время: Кошкин мечтал лишь забрать вещи Воробьева и убраться поскорее…

– Что ж, теперь вы свободны и нашли любовь всей жизни – но счастливой отчего-то все равно не выглядите… – пробормотал он.

– Вы издеваетесь?! – вспыхнула Воробьева, – этот человек даже теперь, будучи на расстоянии, продолжает меня изводить! Он не дает мне развода! Я согласна взять всю вину на себя, согласна никогда не сочетаться с Филей законным браком – лишь бы он исчез из моей жизни! Согласна даже… – ее голос задрожал, а глаза заблестели от слез, – … даже отказаться от дочери, потому как понимаю, что для Дашеньки так будет лучше… я ночи напролет рыдаю от невыразимой боли, но все же согласна на это… И все равно Синод раз за разом отвечает отказами дать мне свободу! На последнее прошение ответили, что веских причин нет, и что муж меня простит и примет обратно, коли покаюсь…

– Раис, ma chère, умоляю, успокойся, у тебя снова разболится голова, – лепетал француз, обняв ее и пытаясь утереть слезы.

Через ее плечо Кошкину француз ответил извиняющимся взглядом – и в этот раз Кошкин действительно почувствовал жалость к этой женщине. Не так давно он и сам раз за разом обращался в Синод от имени той, которую любил, и… натыкался на ровно такую же стену. А у Воробьевых все осложняло еще и наличие ребенка – совсем маленькой Дашеньки. Он, правда, плохо представлял, что творилось в душе у Кирилла Андреевича, но, кажется, товарищ переносил происходящее все-таки легче этой несчастной женщины.

Растить дочь самой ей и впрямь ни за что не позволят – даже в случае наилучшего исхода…

– Едва ли Кирилл Андреевич имеет влияние на Синод, – заметил Кошкин уже куда менее воинственно. – Досадно, что возникли проволочки с бракоразводным процессом, но, уверен, все разрешится… Потому как Кирилл Андреевич хочет того же – свободы от вас.

– Ложь! – воскликнула Раиса, вырвавшись из объятий француза. – Это все его месть за то, что я ушла! Жалкая месть… из той же мести он и с Дашенькой мне увидеться не дает! Синод твердит, будто мы должны сохранить семью ради дочери – но я собственную дочь ни разу не видела после Рождества!

– Девочка сейчас под опекой родителей Кирилла Андреевича, насколько я знаю… – еще более неловко пробормотал Кошкин. – И это лучший вариант, если вы желаете Даше добра.

– Да, да, я желаю Дашеньке добра и прекрасно понимаю, что не могу ее забрать и увезти… но хоть увидеться-то с нею я имею право?! А его родители не позволяют! С его подачи, разумеется!

– Уверяю вас, что не с его… – отозвался Кошкин. Пообещал: – я попытаюсь поговорить с Воробьевым, дабы он убедил родителей уступить вам.

Раиса затихла. Всхлипнула в последний раз, но глянула на Кошкина с той же горечью:

– Ничего у вас не выйдет. Кирилл упрям, как черт!

– Упрям – это да, – вынужденно согласился Кошкин. – Только вы ошибаетесь, и он давно не держит на вас зла. А кроме того, Кирилл Андреевич с некоторых пор влюблен в другую девушку и мечтает на ней жениться. Единственное тому препятствие – ваш брак.

Француз теперь глядел заинтересованно, а Раиса недоверчиво:

– Это правда? – она хмыкнула. – Хотела бы я поглядеть на эту девушку. Наверняка речь о престарелой вдове, для которой наш общий знакомый – последний шанс на семейное счастье…

– Вовсе нет, – невозмутимо пожал плечами Кошкин и не без удовольствия перечислил: – она моложе вас, весьма недурна собой, сказочно богата и ни разу не была замужем.

Подумал, что непременно нужно будет рассказать Воробьеву, какая гамма эмоций отобразилась на лице его бывшей половины при этих словах.

– Прямо-таки сказочно?.. Я вам не верю! – заявила, наконец, она. – Не сомневаюсь, что Кирилл все-таки страдает и желает мне отомстить, за то, что я его бросила!

– Страдает в обществе молодой сказочно богатой невесты? – неосторожно улыбнулся ее француз.

– Помолчи, Филя! – теперь уж на него разозлилась Воробьева. – Поди лучше спроси, отчего слуга так долго возится – поторопи его!

– Как скажешь, ma chère, – тот с облегчением убрался из гостиной.

Оставшись с этой нервной дамой наедине, Кошкин внутренне приготовился к еще более неловкой беседе. Но напрасно, как выяснилось. Раиса под конец вполне миролюбиво спросила:

– Так это правда – про его невесту?

– Чистая правда.

– Что ж, слава Богу. Если он действительно тоже хочет свободы, надеюсь, скоро и правда все разрешится. И, разумеется, я не желаю, чтобы Кирилл страдал. Он… хороший человек, я знаю. Он не стал бы мне мстить столь жестоко, ведь он всегда так порядочно ко мне относился. Но