Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

они с Воробьевым видели в военном госпитале, пока навещали Кузина. Девицей ее язык не поворачивался назвать, хоть и была она очень молода – но до того горделива, неприступна и холодна на вид, что Кошкин, и сам смутившись, не посмел даже рамки коснуться, не то что спросить.

Минина, уловив взгляд, охотно заговорила сама – с той же гордостью, с которой говорила об Алеше:

– Это как раз Катенька, сестра Нины. Красавица необыкновенная, не так ли?

Кошкин невольно кивнул, сумев лишь промычать что-то невнятное – и тотчас себя выругал за идиотское поведение. Но она и впрямь до того была похожа на ту, которую Кошкин старательно гнал из собственных мыслей, что оторопь брала. Не чертами лица похожа – и разрез глаз иной, и нос с легкой горбинкой, выдающий восточную кровь… и все же.

Лишь собрав волю в кулак он сумел отвести взгляд от лица зеленоглазой красавицы в рамке и даже, вернувшись к беседе, задать вопрос хоть сколько-нибудь уместный:

– Так Юшины – родня вам?

Слава Богу Наталья Алексеевна его заминки как будто не заметила и охотно пустилась в объяснения:

– Нет, супруг мой, Антон Николаевич, в молодости знал отца Катеньки и Нины – офицера Михаила Юшина, человека доблестного и бесконечно храброго. Уже после он стал героем битвы при Софии, но, к сожалению, погиб… А вдову его и четырех детей взяли на попечение родственники – то ли маменьки родня, то ли отца. Катенька – самая старшая, двое братьев-погодок и Нина, младшая. Катя мало о том времени говорит, не любит вспоминать… говорила лишь, что под Калугой у них имение было. Супруг мой и не знал о том, сколь бедственным сделалось их положение, а несчастья стали сыпаться одно за другим. Сперва братья, маленькие ангелочки, от чахотки погибли, а вслед за ними и маменька Кати. Та всегда здоровьем слаба была, а несчастия окончательно ее сломили. Ну а после и родственники те калужские скончались – все до единого… Одна Нина из семьи и уцелела: девятый год ей тогда шел.

– Все до единого умерли?! – и впрямь ужаснулся Кошкин. – Неужто холера или другая какая хворь?

Но, вместо прямого ответа, Минина развела руками:

– Право, я не знаю – Катенька не любит рассказывать. Да она и сама мала тогда была: пятнадцать лет, на год моложе, чем Нина сейчас. Дитя! Быть может, и холера это была, а может и оспа… Хотя, сын их, кажется, из-за сердца умер. Я еще подивилась тогда: такой молодой, двадцать с небольшим – и сердце.

Кошкин поглядел настороженно. Такой молодой – и сердце. Почти что, как в случае с Феодосией Тихомировой.

– Под Калугой, говорите, имение? – переспросил он. – А фамилия у той родни какая, не припомните?

– Гороховы, кажется. Мы не были знакомы, увы: ничего о них рассказать не могу. Ну а после Катя три года в Павловском институте доучилась и лишь перед выпуском супругу моему написала, набралась смелости – попросила помощи. Ну как сиротам отказать? А потом уж, как я с Катенькой увиделась, не смогла не полюбить ее. Я о дочке всегда мечтала, Степан Егорович, да Бог не дал… вот он мне Катеньку за дочку и послал. До того она милая, ласковая да пригожая – я уж размечталась, как в свет Катю стану выводить, как платья шить – самые лучшие! И партию бы лучшую сыскала, да только…

Наталья Алексеевна вдруг резко замолчала и бросила на Кошкина опасливый взгляд. Она явно обмолвилась о чем-то лишнем. Кошкин подбодрил:

– Но что-то случилось? Не сложилось с удачной партией?

Однако Минина продолжать рассказ не стала. Резко посерьезнела и даже отмахнулась:

– Если Катя захочет – то сама расскажет.

Пришлось смириться.

– Это видно даже по нашей беседе – как вы привязались к Кате, и что любите ее, как родную, – заметил он, не став заострять внимание. – А что вторая сестра, Нина?

И снова Наталья Алексеевна вздохнула:

– Нина… она непростая девочка. Катя решила, что для нее лучшим будет продолжить учебу в Павловском институте – ведь там прекрасное образование, подруги-ровесницы. Я, право, Нину почти не знаю. Она лишь несколько раз бывала в нашем доме. Впрочем, когда Нина окончит институт, разумеется, мы с супругом примем ее…

Кошкину же подумалось, что эта добрая женщина, конечно же, и примет Нину, пошьет ей платья и выведет в свет. Но, кажется, несносный ее характер младшей Юшиной и здесь сыграл роль: для старшей сестры Минина делала бы это все с куда большим удовольствием.

– Могу ли я увидеть Катю… Екатерину Михайловну?.. – спросил он – но вышло крайне неловко, как ему показалось.

– Да, конечно! Катюша сейчас в оранжерее. Такая умница – уйму времени там проводит, своими руками сажает и цветы, и лекарственные травы. Не хуже докторов от любой хвори вылечит!

Кошкин снова напрягся. Не мог не спросить:

– Екатерина Михайловна ведь так молода еще… и большую часть жизни провела в Павловском институте, считайте, взаперти. Откуда она столько знает про лекарственные травы?

– От бабушки-карталинки5! Та всему ее научила! – запросто пояснила Наталья Алексеевна. – Бабушка садочек при доме держала и тоже любое снадобье могла изготовить: дочка-то болезненная, вот и лечила, как могла.

– Бабушка… вдовой была? – неловко уточнил Кошкин.

Чем удивил Наталью Алексеевну:

– Как вы догадались?

* * *

Оранжерея Екатерины Юшиной примыкала к южному входу в дом – залитая солнечным светом комната с высокими витражными потолками и окнами в пол, из которых открывался великолепный вид на Коломну и шумную Покровскую площадь с церковью и сквером.

Лакей привел Кошкина к дверям и здесь оставил, поверив, что Кошкин разыщет барышню сам. Кошкин и впрямь принялся тотчас искать – что оказалось непросто. Оранжерея была вроде бы небольшой, но зелени здесь – видимо-невидимо. Клумбы с дивно пахнущими цветами – яркими, уж точно не родом из серого Петербурга. Деревья с резными листьями, верхушкой упирающиеся в потолок. Пышные кусты с сочными плодами – и в кадках, и в земле. Разной формы, величины и окраски.

В дальнем конце шумел фонтан, наполняя комнату влагой, да и жар здесь был достаточный, чтобы круглый год цвела самая экзотическая флора.

Фонтан шумел, и шум его перекрывал нежный женский голос: девушка напевала что-то, голос ее звучал чуть слышно и эхом отражался от потолков. Кошкин же, как ни старался, ни слов не мог разобрать, ни саму ее увидеть. Крутил головой, осматривался – пока не почувствовал на затылке чей-то тяжелый взгляд.

И чуть не отшатнулся: на