Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

Кошкин же припомнил, что в первый допрос Нина свою сестру вроде бы защищала, когда Мейер неосторожно о той отозвалась. Меж сестрами всякое случается – и все-таки Кошкину думалось, что, если б девица, вроде Нины Юшиной, и пошла на сокрытие улик, то разве что ради сестры. До всех прочих ей точно дела нет.

– Ведь сестра Нины тоже училась здесь? – снова спросил он. – Может, и еще какие сплетни о ней ходят?

– Нину злые языки ведьмой зовут… – смутилась Люба, – так вот это тоже больше из-за сестры. О той еще в годы обучения дурная слава ходила. Она, как и Нина, нелюдимой была, грубой. А кто ей что плохое сделает – с тем всегда беда случалась. Кто животом будет мучиться, кто простудой заболеет. А некоторое и вовсе… уходили куда, и больше никто их не видел. Потому и ведьма, что вроде как порчу черную наводит. Но это все лишь слухи, Степан Егорович, малышню пугать – я в них, разумеется, не верю. В Павловском институте и без участия ведьм, увы, достаточно несчастий случается…

– Как с Дуней? – спросил Кошкин.

В прошлый раз Люба на вопрос об этой девушке отвечать не пожелала. Не захотела и теперь:

– Дуня была подругой Агафьи – я уже говорила, – нахмурилась она. Однако в этот раз все-таки рассказала чуть больше: – я знаю о Дуне лишь то же, что и все. Поскользнулась на лестнице в вестибюле – упала и расшибла голову.

– И все это знают? – уточнил Кошкин.

– Разумеется! – пожала плечами Люба. – Здесь нет тайны. С тех пор госпожа Мейер не устает припоминать малышне, что бывает, когда под ноги не смотришь… и даже лестницу она велела коврами застелить, чтоб такой скользкой не была.

Однако в карточке Евдокии Морозовой ничего подобного о расшибленной голове написано не было. Но там и вовсе подробностей не было… интересно, почему?

– И если уж вы спрашиваете о слухах… – неожиданно продолжила Люба, – то девочки говорят, будто незадолго, как на той лестнице упасть, Дуня с нашей Ниной поссорилась…

Глава 17. Цветочница

Агафья не обманула. Мининым, родне Нины Юшиной, и впрямь принадлежал особняк в Большой Коломне – в самом конце Английского проспекта, возле Покровской церкви.

А Английский проспект в столице считался местом привилегированным: в начале его, у Мойки, и вовсе селилась знать и особы, приближенные к государю-императору, а ниже не редким было встретить дома популярных артистов, писателей, богатых промышленников и высших военных чинов. К последним относился и генерал-лейтенант Минин, глава семейства, живший по соседству, к слову сказать, с уже знакомым Кошкину генералом Раевским, попечителем Павловского сиротского института.

Кошкину не было известно, дружны ли два генерала, но наверняка они друг другу представлены – и на это он решил сослаться при случае. Ведь Раевский, помнится, обещал содействовать следствию во всем.

Связи, однако, пригодились совсем не те, на которые рассчитывал Кошкин…

Госпожа Минина, Наталья Алексеевна, оказалась дамой радушной и приветливой – охотно приняла Кошкина в собственном доме уже на следующий день. Хоть и упрекнула:

– Не стану скрывать, Степан Егорович, что супруг мой не слишком-то полицию привечает – но к этому вы уж сами да ваши… коллеги постарались, – игриво делилась с ним генеральша, пригласив в гостиную.

Кошкин лишь кисло улыбнулся в ответ. Полицию – и отдельный корпус жандармов в особенности – и впрямь недолюбливали. И простой народ, и знать с Английского проспекта. Увы, это был один из немногих вопросов, по которому все российские сословия были удивительно солидарны.

Но Минина, распорядившись принести чаю, все же продолжала откровенничать:

– Однако вы, я слышала, состоите при графе Шувалове, Платоне Алексеевиче. А Его сиятельство – человек исключительно порядочный и абы кого в услужение никогда бы не взял.

– Вы знакомы? – изумился Кошкин.

Наталья Алексеевна тотчас трогательно смутилась:

– Были представлены друг другу в свете много лет назад, покуда я еще в незамужних девицах ходила. Мы даже танцевали! Танцевали всего одиножды, но…

Наталья Алексеевна смутилась пуще прежнего. А Кошкин улыбнулся еще кислее: ох уж это «но». Знаменитые синие глаза его патрона в свое время, похоже, вскружили голову не одной барышне – и тот еще его, Кошкина, упрекает в распущенном поведении!

– Это была мазурка, кажется, – продолжала вспоминать Минина, – на мне было совершенно очаровательное платье с открытыми плечами… ах, тогда ведь только начали входить в моду турнюры4 – а моя grand-mère (бабушка (фр.)) хмурилась и выговаривала, что для него мне понадобится второй стул! Как здоровье Платона Алексеевича? Я слышала, Его сиятельство хворали прошлой зимой?

– Его сиятельство здоровы, но я непременно передам, что вы волновались о нем, – заверил Кошкин.

Он и впрямь не сомневался, что Шувалов его самого переживет и спляшет на похоронах мазурку, покорив попутно еще пару сердец…

– Слава Богу, если так, слава Богу… – кивнула Наталья Алексеевна и попросила доверительно. – Вы, я вижу, человек хороший, Степан Егорович, вы уж приглядывайте за Его сиятельством… досадно, что Платон Алексеевич так и не женился, и без семьи живет. Да и я вот одна все больше… Супруг мой, Антон Николаевич, на службе день-деньской, и Алеша, сынок, на той неделе уехал в лагерь при училище. Вот я любому гостю и рада, – она вздохнула совсем уже не весело.

А Кошкин вдруг насторожился. Уточнил:

– Училище юнкерское, я полагаю? Ваш сын пошел по стопам отца – на армейскую службу?

– Разумеется! Алешу в том году приняли – отличник!

– То есть, Алеше около восемнадцати лет?..

– Да, совершенно верно, восемнадцать.

Наталья Алексеевна поднялась и пригласила Кошкина к полке у камина, где выставлена была череда фотокарточек в разномастных рамках. С горделивой улыбкой взяла в руки одну, с лицом юноши в юнкерской форме, и передала Кошкину:

– Алеше, увы, всего пару дней отпуска в последних числах апреля дали. А после уехал мой мальчик… когда теперь свидимся, не знаю.

Кошкин хмуро разглядывал изображение вихрастого улыбчивого паренька с веснушками на носу – и живо припомнил рассказ Воробьева о юноше, купившем то самое пирожное в кондитерской напротив Павловского института. Не может ведь это быть совпадением! Выходит, пирожное и правда предназначалось Нине… не понятно, любовь там, дружба, и насколько близки их родственные связи – но Алеша Минин и Нина Юшина определенно были хороши знакомы.

Но спросить ничего Кошкин даже не успел: покуда возвращал рамку на полку, взгляд его наткнулся на другую фотокарточку. И Кошкин сумел только шумно выдохнуть.

На снимке была та самая дама, которую