Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

– Врешь… – холод в черных глазах Нины все же стал уступать место некоторому волнению, но она, сжимая кулачки, стояла на своем: – Она врет, Анна Генриховна! Я тоже сирота – мне некому носить пирожные!

– У тебя сестра есть – все знают! – огрызнулась Агафья. – Такая же змея подколодная, господин следователь! Даже хуже Нинки! А живет у богатой тетки – иль это другая какая родственница, не знаю… но богатые они, дом у них на Английском проспекте: мне теть-Маруся рассказывала!

– Врет она все! – как заведенная повторяла Нина.

И снова, выдавая с головой свое волнение, Нина принялась до кровавых заусенцев обгрызать ноготь. К слову, и ногти, и руки были вполне чистыми сейчас – не то что в ночь первого допроса, когда Кошкину подумалось, что она подкоп рыла своими изнеженными ручками… И передник, хоть мятый, но без грязных пятен.

Да и комплекцией Нина мало отличалась от миниатюрной Любы: думается, точно так же могла бы вылезть в форточку, если б захотела.

Однако, кто из троих лжет больше и масштабней, еще следовало разобраться. Дамское общество, как-никак.

– Теть-Маруся – это кто?! – уточнил для начала Кошкин.

– Тетка моя родная, маманина сестра, – охотно пояснила Агафья, – она модистка, вся столица в ейной мастерской обшивается. Вот теть-Маруся и знает все да про всех!..

– Ничего твоя тетка не знает, это все ложь! – снова перебила Нина.

Девушка была близка к истерике, и, очевидно, что главной причиной этого были почему-то слова Агафьи. Кошкин счел за лучшее жестом уговорить Сизову замолчать – а после, как мог спокойнее спросил Нину:

– Что именно – ложь?

– Всё! Никто мне пирожного не приносил!

И все же столько растерянности да отчаяния было сейчас на лице Нины, что ни у кого в кабинете не осталось сомнений – пирожное принесли именно ей. Артистических талантов у Нины точно не наблюдалось, она лишь наивный ребенок, которым кто-то жестоко манипулирует…

Осознав это, даже Мейер не нашлась, что сказать.

– Хорошо, Нина, – заговорил тогда Кошкин, снова как можно спокойнее, – у меня нет причин вам не верить. Если говорите, что пирожное принесли не вам – значит, не вам, а кому-то другому. Именно вас никто не обвиняет, вы поймите. Однако в пирожное кто-то подмешал яд. Намеренно. Яд стал причиной смерти Феодосии – это доказано докторами. Но если вдруг пирожное принесли не Феодосии, а кому-то другому, то, вероятно, и отравить пытались этого другого… Понимаете? Оттого мне так важно знать, кому именно предназначалось пирожное!

Кошкину казалось, что он был предельно убедителен. Этой девушке грозила реальная опасность, даже сейчас. Раз пирожное принесли ей – то и отравить собирались ее, а вовсе не Фенечку. Выходит, что так…

А Нина как будто и правда призадумалась. Смотрела в окно бесцельным блуждающим взглядом, мучительно думала о чем-то, пыталась найти причины, чтобы Кошкину не поверить. И действительно их нашла. Обоснование, впрочем, оставила при себе, а Кошкину ответила:

– Мне не известно, кому предназначалось это пирожное, и как оно попало к Тихомировой! – упрямо и неожиданно твердо заявила она.

Вскинула подбородок и теперь прямо смотрела Кошкину в глаза, давая понять, что иного ответа он от нее не добьется. По крайней мере, сейчас.

В другой бы раз Кошкин дал возможность подозреваемой дозреть, осознать все самостоятельно – чтобы выдать своих бессовестных подельников чуть позже. Однако в случае с Ниной промедление вполне могло стоить ей жизни… Девушка зверски упряма, и не желает понимать очевидного. Но Кошкин-то понимал! И бездействовать не мог.

– У вас нет ни малейших сомнений, что пирожное передали ваши близкие? – спросил он, уж не зная, как до нее достучаться. – Ваша сестра, к примеру?!

– Ни малейших! – на сей раз Нина даже усмехнулась. – У моей сестры, полагаю, есть дела поинтересней, чем передавать мне пирожные.

В последнем ее заявлении мелькнуло ни что иное как обида. Все же самое яркие и противоречивые чувства эта девушка испытывала именно к своей сестре. Но настаивать более Кошкин не стал. Сделал вид, что сделался.

– Хорошо, барышни. Если более ничего не желаете рассказать, то вы свободны. Я лишь попрошу ненадолго задержаться вас… Люба.

* * *

Две другие девушки покинули кабинет тотчас, едва им это позволили. Люба изобразила на лице встревоженность и скорее наклонила голову, чтобы только Кошкин разглядел ее легкую улыбку.

Недовольной осталась лишь госпожа Мейер – но, прежде чем она успела что-то сказать, Кошкин заговорил с нею сам:

– Анна Генриховна, я полагаю, вы понимаете, какая опасность грозит теперь Нине?

Мейер была женщиной разумной и, конечно, прекрасно все понимала.

– Да-да, это ужасно! Я никак не могу допустить, чтобы снова… – она кашлянула, замяла последнее слово и в отчаянии призналась: – но я не знаю, что могу сделать и как защитить Юшину!

– Полагаю, в институте есть помещения м-м-м… для ограничения свободы девушек. Чтобы посторонние не могли с ними связаться, и они сами не могли бы себе навредить. Это жестоко, конечно, но нам нужно быть уверенными, что с Ниной ничего не случится.

– Я понимаю, о чем вы, – нахмурилась Мейер. – Разумеется, мы не наказываем девочек и не ограничиваем их свободу, как вы выразились… однако в данном случае, это и правда выход. Но, увы, лишь на несколько дней.

– Несколько дней – это уже неплохо. Анна Генриховна, вы могли бы проконтролировать все лично? И прямо сейчас – медлить не следует.

– Да-да, я тоже думаю, что не следует…

Мейер совершенно не хотелось оставлять Любу с ним наедине – но повода остаться она так и не нашла. Поэтому напоследок лишь строго взглянула на Любу, еще строже взглянула на Кошкина – и, наконец, вышла за дверь.

Впрочем, совсем недолго она была закрытой.

Постучался и радостно ввалился внутрь Костенко. Он отозвал Кошкина в сторону и сунул ему нечто бело-воздушное, отороченное тем самым кружевом, которым был обшит платок с инициалами «А.М.» – или кружевом весьма похожим.

Вещица оказалась не чем иным, как дамской нижней юбкой…

А Костенко, покосившись на совсем зардевшуюся Любу, бойко сообщил нечто весьма важное начальнику на ухо и, снова глянув на Любу, убрался.

Кошкин же, и сам чувствуя себя неловко, вернулся к девушке и отдал юбку ей:

– Полагаю, это ваше, Люба… простите, не знаю вашего отчества.

– Любовь Александровна, – совсем смутилась та, скорее пряча за спину ворох батиста и кружева. – Но лучше просто Люба: мне так нравится, как вы произносите мое имя… так нежно выходило лишь у моей матушки, к сожалению, умершей много лет назад…

– Не уходите от темы, Любовь