Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

за миг до того, как он, еще отроком, понял, что первый в его жизни серьезный химический опыт идет не по конспекту… И тогда тотчас последовал взрыв – после которого лишь чудом не погорел дом его уважаемого батюшки.

Вот и сейчас Кирилл Андреевич подозревал, что взрыва не миновать. Пусть не в прямом смысле – но возгорание будет знатным…

Ящик письменного стола тоже был открыт. Тот самый ящик, куда днем Воробьев положил флакон, доверенный ему Кошкиным. И сколько ни искал в нем Воробьев, сколько ни перебирал бумаги, ни выдвигал прочие ящики да ни лазил по полу – флакона так и не нашел.

Обшарил собственные карманы, заглянул и под стул, и под диван – пусто!

Неужто и впрямь Габи взяла?!

Уже в панике Кирилл Андреевич бросился вон – в коридор с жилыми комнатами, где, в самом конце, была дверь в ее спальню. Когда Кирилл Андреевич распахнул ее – будучи излишне взволнованным, безо всякого стука – то у него тотчас отлегло от сердца.

Возможно, взрыва и не будет.

Габи, как ни в чем не бывало, сидела на своей кровати и задумчиво разглядывала треклятый флакон.

– Слава Богу… – в порыве Воробьев даже возблагодарил того, в которого не верил в обычные дни, – не следовало вам этого брать, Габи! Это очень важная улика, отдайте, пожалуйста!

Поняла его Габи или нет, но она ахнула и попыталась прикрыться ладошками. Совершенно не зря, к слову. На дворе был разгар дня, а она сидела на разобранной постели почему-то в одних коротеньких чулках, панталонах и туго зашнурованном корсете. Воробьев хотел бы на сей факт не обращать внимания, да только Габи – весьма демонстративно – вдруг убрала флакон в оборки своего корсета.

Воробьев сперва онемел от сего действа. А после искренне разозлился.

– Да что вы делаете?! Отдайте немедленно!

Не желая отбирать силой, но и не зная, что еще предпринять в ответ на такое нахальство, он лишь небольшой шаг сделал вглубь комнаты – а девушка тотчас принялась кричать громко и пронзительно, так, что у Воробьева мигом заложило уши. И уж вовсе он не знал, как быть, когда она вдруг бросилась к нему, схватила за грудки и с немалой, надо сказать, силой, толкнула на свою кровать.

Габи кричала, брыкалась, даже пыталась оцарапать – и не отпускала его с кровати. А хуже всего, что Воробьев теперь слышал голос Серафимы Никитичны и чувствовал шлепки полотенцем – от нее же.

– Да ты что, паршивец, делаешь! Развратничать в доме у Степан Егорыча удумал! – кричала она.

Растерянный, униженный, немного побитый – Кирилл Андреевич теперь наблюдал, как Габи, наконец, слезла и с кровати, и с него – и спряталась за спиной Серафимы Никитичны. Заплаканная, растрепанная, с полными ужаса глазами, все еще полуголая – она снова лепетала что-то на своем языке и просила защиты у домашней хозяйки.

А на пороге спальни уже вытягивал шею и любопытничал профессор сравнительного языковедения…

Минутой позже, покуда Серафима Никитична еще выговаривала ему невероятно обидные вещи да помогла Габи одеться – показались и Кошкин с графом Шуваловым.

– Я… я пальцем ее не тронул! Я лишь вошел… хотел пригласить на ужин. Она ведь флакон забрала!

Воробьев оправдывался уже в который раз за вечер – но теперь был хотя бы шанс, что ему поверят. В конце концов, Степан Егорович не зря не доверял этой негоднице!

А услышав последнюю фразу – о флаконе – Кошкин и впрямь изменился в лице. Обернулся туда, где еще миг назад стояла Габи. Только ее и след простыл.

В передней громко и отчетливо хлопнула входная дверь.

Кошкин очнулся первым. Сходу бросился наружу, по лестнице, в вестибюль их парадной – и во двор. Воробьев, едва придя в себя – за ним.

Однако… Габи будто испарилась. Кошкин лишь сумел разузнать у прохожих, что девушка, полуодетая и выбежавшая из их дверей только что, выскочила со двора на улицу, села в экипаж, давно уж стоявший на той стороне – и умчалась.

Вернулись ни с чем…

– У меня очень хорошие новости, Кирилл Андреевич! – вышел к ним навстречу профессор Дубровин, отчего-то весьма довольный. – Я уверен практически полностью, что девица ваша говорила на западно-задунайском диалекте венгерского языка! И весьма лихо говорила: полагаю это ее родной язык!

– Благодарю… – кивнул Воробьев.

Обернулся к Кошкину и хотел было объявить, что позвать профессора было отличной идеей – только Кошкин глядел на него так, что слова застряли в горле.

Кошкин

Глава 15. Следы и последствия

Очередная взбучка от графа Шувалова и новые обвинения в распущенности – это то, что меньше всего сейчас требовалось Кошкину. Его сиятельство снова был немногословен и устраивал выволочку за закрытыми дверьми – и все же у Кошкина было ощущение, что его прилюдно отхлестали по щекам. Ткнули носом, как нашкодившего щенка. Шувалов умел это делать: парой коротких, но емких фраз бить в самую суть и по самому больному. И возразить-то ему было нечего!

Когда Шувалов ушел, в апартаментах на Фурштатской окончательно стихло.

Кошкин, вымотанный, отправился было в собственный кабинет, где имелась полка со спиртными напитками – как раз для таких случаев. И уже озирался в поисках стакана, когда на пороге бесшумно возник Воробьев.

– Я бы на вашем месте воздержался… – заметил тот чуть слышно. – Лучше пойдемте со мной: я кое-что покажу…

Кошкин в ответ едва не приложил его крепким словцом. Но смолчал. Отыскал все же стакан, наполнил его на два пальца и одним глотком опустошил. Лишь потом почти уже спокойно заметил:

– Это вам следовало воздержаться, и чуть раньше!

Воробьев вспыхнул:

– Я к ней пальцем не прикоснулся! Ничего не было! Я… я даже не смотрел на нее!

В который раз уже он принялся запальчиво пересказывать, как оставил флакон в ящике стола, как разгуливал по Садовой и делал покупки, как вернулся – и своими глазами увидел, что эта стерва прячет флакон в декольте. И, судя по тому, как отчаянно краснел в некоторых местах рассказа – рассмотрел он достаточно.

– Было что-то или не было – только трое человек, не считая меня, Воробьев, видели вас в ее постели! – жестко припечатал Кошкин. – Не важно, что было на самом деле: важно, как далеко эта сплетня разойдется. Нарочно вы, что ли, время подгадали, чтобы народу побольше собралось?! Право, подумали бы хоть о вашей невесте! Каково ей будет, если узнает?! Слава