Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

фонтана и бесстрастно направилась обратно по мощеной камнем дорожке. Кошкин уж подумал, что она так и не скажет больше ни слова, но Люба все-таки остановилась. Обронила, не поворачиваясь.

– И вам доброй ночи, Степан Егорович. О Дуняше лучше вам спросить саму Агафью – это не моя тайна.

Задержать ее Кошкин не пожелал – быть может, лучше и правда расспросить Агафью Сизову. Хоть прежде он и не предполагал, что та девушка с ее простодушием да болтливостью может хранить тайны. То, что ее тетушка так невовремя оказалась в кондитерской, он счел совпадением… но, право, кто знает?

И все же, держась поодаль, Кошкин сейчас направился за Любой, надеясь увидеть, как она вернется в задние. Когда она скрылась за углом, Кошкин прибавил шагу, но догнать и не сумел. За поворотом было пусто – ни души. Только раскрытая форточка вверху окна.

Кошкин усмехнулся. Теперь уж Люба Старицкая вызывала у него мало теплых чувств… и все же ее ловкости можно было лишь позавидовать.

А ведь здешний сторож рассказывал, что именно так упустил ту девицу, застигнутую им в саду в ночь нападения… Неужто Любу видел? Кошкин обернулся в сторону липовой рощи, где сторож увидел девушку в первый раз, и невольно направился туда.

Роща была небольшой, но укромной. Будка сторожа далеко, а спасительное окно с форточкой гораздо ближе. Что она здесь делала, интересно?

Кошкин огляделся сперва по сторонам, потом посмотрел под ноги. И ясно увидел, что возле одной из лип земля гораздо более рыхлая, чем возле других. Подошел. Подобрал с земли ветку и, как щупом, ткнул несколько раз. Покуда ветка не уперлась во что-то твердое, наподобие камня.

Заинтересовавшись всерьез, Кошкин той же веткой да носком ботинка разворошил землю – благо, «клад» был зарыт неглубоко. Сперва показался белый платок, а под ним блеснуло в свете луны – стекло. И золотая змейка с мягко светящимися изумрудами на месте глаз.

Кошкин наклонился, мало что понимая, подобрал находку, очистил, как смог, от земли. Флакон был совсем небольшой – умещался в ладони. И хоть и с некоторыми отличиями, но он был весьма похож на тот, что нарисовала Люба…

В платок его завернули, очевидно, чтобы меньше запачкался. Или чтоб не бросался в глаза, покуда несли сюда… Платок, без сомнений, был дамским, батистовым, с кружевом по краю. Со старательно вышитыми инициалами в углу: «А. М.».

Воробьёв

Глава 13. Ценная улика

Кирилл Андреевич был застигнут врасплох: мало того, что его разбудили среди ночи, так еще и выяснилось, что Кошкин не развлекаться уехал тотчас после ужина, а по самой что ни на есть служебной надобности. Именно он Воробьева и разбудил, заставив спросонья, в халате и домашних туфлях, не выпив даже кофе и не умывшись, приступить к работе.

Благо, дело свое Кирилл Андреевич искренне любил и заниматься им готов был в любое время дня и ночи. Тем более что дело обещало быть прелюбопытным!

Это был тот самый флакон, который Кошкин уже упоминал прежде – только весь перепачканный свежей землей. Впрочем, понимая, что и это могут быть улики, Воробьев сперва всю пыль да грязь тщательно счистил в бумажный конверт, дабы потом исследовать.

– Вы это просто так забрали? – счел нужным уточнить он. – Без протокола об изъятии, без свидетелей?

– Поверьте, на то были причины, – серьезно отозвался Кошкин. – Досадно, что не смогу теперь отнести флакон в лабораторию – но к чему мне лаборатория, если у меня есть вы?

Кошкин похлопал его по плечу, что Кирилл Андреевич счел излишне панибратским. Недовольно покосился на его ладонь и заметил:

– Действительно славно, что у вас есть я. А вот у меня нет моего микроскопа, хотя именно для таких случаев, Степан Егорович, он мне и необходим!

– Будет вам микроскоп – завтра же! – отмахнулся Кошкин. – А сейчас можете что-то сказать? Что было внутри? Духи, лекарство?

– Нет, едва ли духи… хотя флакон, без сомнений, похож на дамский аксессуар.

Может, это и было опрометчиво, но Кирилл Андреевич откупорил крышку и, потянув носом, попытался уловить хотя бы отголоски парфюмерных ароматов. Но их не было. Разве что едва уловимый сладковато-кислый запах – не похожий также и на лекарство.

Воробьев догадывался, что обещание относительно микроскопа Кошкин снова не выполнит, но тратить сейчас время на пустые упреки не хотелось. Сперва он отыскал лупу помощнее, тщательно протер стекла очков и попросил принести больше света. Шпателем поддел «змейку» на флаконе, чуть надавил, изучая и рассматривая. Также поступил с «изумрудами». Хмыкнул.

– Это не изумруды. Это вообще не камни, если хотите знать – это эмаль зеленого цвета… Но сделано весьма искусно. А относительно металла пока могу сказать лишь, что, кажется, это настоящее золото. Причем декоративный элемент не цельнолитой, это чеканка с чернением.

Кошкин выслушал недоверчиво:

– Кажется? Простите, но я в первый раз служу это слово в вашем лексиконе. Вы не уверены точно?

– Как я могу быть уверенным без моего микроскопа и реактивов? Чемодан с самыми необходимыми химикатами я, разумеется, захватил, уезжая от Раисы, и попытаюсь поработать с ними. Но мне нужны остальные. Я дам вам список… где же он?

Кирилл Андреевич покрутил головой, удивляясь, почему блокнот с его записями не лежит как всегда на столе, по правую руку от рабочего пространства. Блокнот обнаружился почему-то по левую руку. Воробьев нахмурился:

– Серафима Никитична развела невообразимый беспорядок в моих бумагах! Невозможно работать!

– Серафима Никитична никогда не прикасается к бумагам – она знает, у кого служит.

Кошкин тоже нахмурился, отошел и тихо выглянул за дверь кабинета. Прикрыл ее еще плотнее.

– Тогда, должно быть, это Габи переложила… – пробормотал Воробьев. – Надо ее тоже предупредить.

– Если сумеете развязать ей язык – непременно предупредите. А пока что поосторожней с этой девушкой, Кирилл… – негромко попросил Кошки. – Право, сдается мне, я еще успею пожалеть, что привез ее в этот дом.

Воробьев искренне удивился:

– Полагаете, Габи нарочно брала мой блокнот? Она ведь не понимает по-русски! Да нет, думаю, она лишь прибирала здесь и по незнанию переложила. Признаюсь, я был прежде несправедлив к ней, а она очень и очень милая девушка. Такая заботливая. Представьте, вчера, как вы ушли, она додумалась принести мне подогретого молока.

– Очень мило, – хмыкнул Кошкин. – Неужто вы работали так поздно: я думал, вы отправились спать, как я ушел, а не в кабинет.

Воробьев лишь пожал плечами:

– Я и отправился спать. Она принесла мне молока в