Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

Она жалась к стене и смотрела на него полными ужаса глазами, прямо как в то утро в полицейском экипаже. Дабы не пугать еще больше, Кошкин сел на дальний от нее табурет и рукой указал на тот, что ближе к ней. Попросил:

– Сядь.

Она, будто бы поняла, оглянулась и нерешительно присела на самый краешек. Продолжала смотреть испуганно, во все глаза, и нервно теребила манжету на платье.

– Une belle robe (Красивое платье (фр.)), – вдруг похвалил Кошкин – на французском, надеясь все-таки найти общий язык. – Vous l'avez cousue vous-meme? (Вы сами шили? (фр.))

Французский Кошкин учил в сознательном возрасте, но, кажется, преуспел. Его произношение вполне хвалили.

Но девушка не отреагировала. Разве что ужаса в ее глазах стало чуточку меньше, и она морщила лоб, будто бы пытаясь разобрать услышанное.

– Выходит, французского ты не знаешь… – вернулся Кошкин к родному языку. – Досадно. Я и впрямь хотел сделать комплимент, потому как платье прекрасно сшито и… – он сделал над собой усилие, чтобы тон его голоса и выражение лица были непроницаемы. После чего договорил: – и сидит на твоих формах превосходно. К слову, сами формы, пожалуй, даже лучше платья.

И жадно ждал реакции. Которой, впрочем, не последовало. Ни стыдливого румянца на щеках, ни мелькнувшего холода во взгляде, ни других попыток оскорбиться. Намеков, что слова она сочла приятными, впрочем, тоже не было – хотя известная категория девушек непременно сочла бы. Похоже, Серафима Никитична не права: либо эта девица – гениальная актриса, либо и впрямь русского языка не знает.

Осознав последнее, Кошкин сам устыдился за сказанную скабрезность. Неловко кашлянул и спросил теперь на немецком:

– Heißt du Gaby? Sprichst du Deutsch? (Тебя зовут Габи? Ты говоришь по-немецки? (нем.))

На немецкий Кошкин и впрямь очень надеялся. Если Габи и впрямь из Европы – а Кошкин это предполагал – то немецкий, как один из самых популярных, она обязана пусть и не знать, то хоть понимать отчасти…

И в глазах девушки действительно как будто мелькнуло узнавание. Она несмело улыбнулась и несколько раз кивнула:

– Габи, Габи!

Но, кажется, узнала лишь свое имя…

Кошкин призадумался и того сильней. Мучить ее языками он больше не стал (потому как французским и немецким его познания и ограничивались). Но перед уходом решил проверить еще кое-что.

Снял с шеи нательный крест на цепочке и положил на стол рядом с Габи.

И, прежде чем поднять на Кошкина вопросительный непонимающий взгляд, девушка быстро, будто машинально, перекрестилась. Слева направо, как католики или лютеране.

Девушка была ходячей загадкой, которую, разумеется, хотелось разгадать. По своим источникам Кошкин уже и так и эдак пытался вызнать – не пропадала ли где в столице чужеземка? Но никаких подобных пропаж не обнаружил. Последним, отчаянным шагом было бы обратиться к графу Шувалову… Платон Алексеевич славился тем, что знает все и обо всех в столице, и чужеземка без родных, без документов, ни слова не знающая по-русски уж точно его бы заинтересовала. Вот только Кошкин помнил, с каким отчаянием девушка просила его молчать о ней… и пока что рассчитывал разобраться сам.

Не иностранная ведь она шпионка в самом деле, чтобы Шувалову морочить голову из-за нее!

Глава 12. Сокровище

Стемнело, и в майском небе ярко светила луна, когда Кошкин добрался до Павловского института. Экипаж не брал, дабы не иметь свидетелей. Как станет выкручиваться, если поймают – не представлял вовсе… и все же полагал, что справится.

Несколько раз он прошелся вдоль забора, изучив перемещения сторожа, и, когда тот скрылся в своей будке, решил действовать. Влез на каменный парапет у забора, подпрыгнул, уцепившись за его перекладину, подтянулся и – оказался на самом верху. Прыгать тотчас не стал – высоко. Не хватало еще ноги переломать в школярских попытках ухлестнуть за девицей… Кошкин дотянулся до толстой ветки ближайшей липы – и лишь тогда аккуратно спустился.

Затих на некоторое время, не вставая с корточек. Убедившись, что все тихо, и сторож не всполошился – поднялся на ноги и направился к роще, где обещала ждать Люба.

Она действительно ждала – искренне обрадовалась ему, но тотчас смутилась и опустила глаза.

– Право, не думала, что вы все-таки придете, Степан Егорович… Давайте пройдемся в глубине сада, возле фонтана. Сторож туда не ходит, и из окон не видать.

Кошкин невольно оглянулся на окна института – свет во всех до единого был потушен, и все же это не означало, что девушки покорно спят, и ни одна не наблюдает за происходящим. А луна нынче яркая, все видно… но отступать уж было поздно.

Люба шла чуть впереди по мощеной камнем дорожке меж зеленеющих кустов. Сцепила руки за спиной, держа в них липовую ветку, и смотрела под ноги. Чему-то улыбалась – Кошкин видел ее лицо. Он шел за ней, нет-нет, да поглядывая по сторонам. В отличие от Любы, Кошкин чувствовал себя неловко – не был он любителем подобных приключений.

Но место она выбрала отличное: фонтан шумел, гасил звуки, и можно было с уверенностью сказать, что разговора их издали слышно не будет. Хотя разговор не клеился. Кошкин редко робел с девушками, и, казалось бы, с неискушенной институткой все должно быть еще проще – и тем не менее…

– Как вы сумели выбраться наружу? – спросил он, потому как и в самом деле было интересно. – Неужто запросто через двери?

Люба осторожно присела на борт фонтана, запустила руку в воду. Тихо улыбнулась:

– Ну что вы, двери на ночь заперты, с этим у госпожи Мейер строго.

– Через окно? – не поверил Кошкин, тоже присаживаясь поодаль. – Я полагал, это невозможно!

– Нет ничего невозможного… – Люба потупилась. – Я всю жизнь в этом институте, с восьми лет. Каждый уголок знаю, каждое окошко как родное. Есть одно на первом этаже… Не окно, форточка. Классные дамы думают, будто никто в нее не пролезет – но некоторые девочки делают это легко. Даже те, что из старших классов.

Люба подняла на него кроткий взгляд и догадалась:

– Не верите?

Не дожидаясь ответа, вскочила на ноги. Недалеко разбежалась, даже не придерживая юбку, и – не успел Кошкин рта открыть для возражения – подпрыгнула достаточно высоко да ухватилась обеими руками за горизонтально повисшую ветку, как за перекладину турника. Качнулась, будто на качелях, один раз, второй – и так же легко спрыгнула наземь.

– По гимнастическим занятиям у меня всегда только отличные оценки, – объявила