Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

– Анна Генриховна, я снова о кондитерской, простите… – серьезней заговорил он, с тихим звоном поставив чашку на блюдце. – Ведь девушки не могут выйти за территорию института? Даже за ворота, чтобы перейти улицу?

– Конечно же нет! – подтвердила Мейер. Но вздохнула. – И все же, Степан Егорович, должна признать, что находятся сердобольные родственники наших воспитанниц, которые оказывают им медвежью услугу, угощая их. Взять хотя бы Агафью Сизову. Да что там – вы сами все слышали! Голодает она… чай по вечерам пьет, а тетка ей пироги носит!

– Да, я помню, что говорила Агафья, – согласился Кошкин. – Полагаете, ее тетушка могла и пирожное принести?

Мейер помолчала и с неудовольствием ответила:

– По крайней мере, я гораздо охотнее соглашусь, что это родня Агафьи, ее матери-мещанки, развращает девочку, нося ей сладости – нежели это сделал кто-то из родственников самой Фенечки, весьма уважаемых людей!..

* * *

Отчасти Кошкин был согласен с Мейер… но, если предположить, что пирожное для племянницы действительно тайком принесла ее тетя, то как оно оказалось у Фенечки Тихомировой? И, главное, на каком этапе в него добавили яд?

В причастность к убийству Агафьи верить вовсе не хотелось…

Кошкин уже собирался выйти через парадную дверь института, когда в вестибюле его чуть слышно окликнули с лестницы.

– Степан Егорович!

Он обернулся. У колонны, кокетливо прячась и тихо улыбаясь ему, стояла Люба Старицкая. Семнадцатилетняя Люба Старицкая, невозможно хорошенькая, с нежным румянцем на щеках.

Справедливо опасаясь, что сюда может выйти кто угодно, Кошкин все же поднялся на несколько ступенек к ней.

– Рад вас видеть, Люба, – сказал искренне. – Надеюсь, у вас все хорошо, и госпожа Мейер не слишком строга?

Девушка грустно улыбнулась, опустила глаза:

– Не переживайте обо мне… Госпожа Мейер строга, но это оправдано. И да, у меня вполне все хорошо. Насколько это возможно, после смерти Фенечки, конечно. Спасибо, что спросили.

Она, не выходя из-за колонны, подняла на него короткий взгляд. Прикусила губу и, будто нехотя, произнесла:

– Нам сказали, что похороны послезавтра… в Павловской церкви – это совсем недалеко, именно туда мы ходим на службу. Классная дама пообещала, что нас отпустят на отпевание. Вы будете там, Степан Егорович?

– Едва ли. Я совсем не знал вашу подругу, и мало знаком с ее батюшкой.

Люба понятливо кивнула:

– Тогда тем более хорошо, что я застала вас сегодня. Чувствовала, что вы заглянете еще хотя бы раз. Я хотела поговорить с вами… это важно. Это по поводу того флакона, – она подняла на него глаза и горячо и искренне заверила. – Я в самом деле видела его! Право, не знаю, имеет ли он отношение к смерти Фенечки – но вдруг имеет? Тем более, если, вы говорите, он пропал вскорости…

Кошкину очень не хотелось подозревать эту девушку во лжи, но факты…

– Люба, – сказал он серьезней, – этот флакон больше никто не видел, кроме вас. Разве может такое быть?

Но девушка упрямо свела брови:

– Они просто не обратили внимания! И Нина, и Агафья ничего не видят дальше собственного носа! И Анна Генриховна – ей вовсе было не до того. Быть может, я ошиблась, и флакон стоял не на подоконнике, а в другом месте, но он там был!

С теми словами девушка решительно спустилась на несколько ступенек к нему и, смело глядя в глаза, вложила в руку Кошкину нечто, оказавшееся листком бумаги, свернутым вчетверо.

А после сразу убежала наверх.

Кошкин, снова оглядевшись, убедившись, что один в вестибюле, осторожно развернул листок.

На нем акварелью и весьма искусно был нарисован хрустальный флакон. Пузатый, круглый, с узким горлышком, вокруг которого была обвита золотая змея. Словом, все, как рассказывала Люба прежде… Разве что глаза у нарисованной змеи были ярко-зеленые, словно изумрудные.

И, конечно, Кошкин не мог не заметить надпись в углу листа, выведенную чернилами очень старательно и аккуратно. На французском. Это относилось уже не к флакону – это была записка для Кошкина.

«Я буду ждать вас сегодня, когда стемнеет, у забора напротив липовой аллеи. Пожалуйста, приходите!»

Глава 11. Дела сердечные

Воробьев дожидался на противоположной стороне улицы, щурясь майскому солнцу и явно наслаждаясь погожим по-летнему жарким днем. Кошкин скорее перебежал дорогу и в последний раз оглянулся на Павловский институт, на высокий, в полтора его роста забор, на крепко запертые ворота. Однако вдоль забора кое-где встречались высокие деревья с мощными по виду стволами, мусорные урны, скамейки… словом, сторож прав, и перелезть ничего не стоит. Другое дело, смог бы это сделать человек неподготовленный или вовсе девица? В задумчивости Кошкин спросил у товарища:

– Кирилл Андреевич, вот вы, к примеру, смогли бы через сей забор перелезть?

– Перелезть? – Если Воробьев и был застигнут врасплох, то ненадолго. Деловито оценил забор взглядом и обдуманно ответил: – коли пришлось бы, то, пожалуй, да… А вы зачем спрашиваете?

Воробьев вдруг нахмурился и взглянул на него куда строже. Увидел в руках сложенный лист с куском текста на французском и истолковал все по-своему. Выговорил запальчиво и едко:

– Как вам только не стыдно, Степан Егорович! Право слово, уж лучше бордели…

– Да нет же, нет, я не потому интересуюсь! – невольно стал оправдываться Кошкин и, кажется, снова покраснел.

Скорее убрал рисунок в карман – но Воробьева было уже не остановить. Тем более Кошкин и в самом деле не мог пообещать, что ему не придется через сей забор лезть: девица Старицкая явно хотела рассказать ему что-то… а иного способа им поговорить тет-а-тет, кроме как воспользоваться ее приглашением, Кошкин не видел.

А потому пришлось выслушивать порцию отчасти уместных упеков, прежде чем Кошкин сумел вставить хоть слово и сказать, наконец:

– Весьма благодарен вам, Кирилл Андреевич, за советы и непременно воспользуюсь ими… так вы сделали то, что я просил?

Воробьев, все еще недовольный им, хмурился:

– Разумеется! Да, я заглянул в эту кондитерскую. В продаже и впрямь есть подобные пирожные – бисквит с розовым кремом. Лавочник говорит, пользуются спросом – берут их часто, и тридцатого апреля тоже покупали. Много покупали. По две дюжины выпекли утром и вечером – все разобрали.

О кондитерской, столь близко расположенной к Павловскому институту, Кошкин подумал еще прежде разговора с Мейер, и Воробьев охотно согласился ему помочь. Нет сомнений, что пирожное, которым была отравлена Феодосия Тихомирова, купили именно в этой кондитерской. Другое дело, что поди отыщи из четырех дюжин покупателей – того самого…

– Девушку отравили не раньше десяти часов вечера – должно быть, и пирожное купили незадолго до