Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

– Не сомневаюсь, – невольно рассмеялся Кошкин. – Вы молодец, Люба. Где вы этому научились?

Люба отвечать как будто не хотела. Пригладила волосы, снова села на борт фонтана, аккуратно расправила складки на юбке. Глядя в воду, все-таки призналась:

– Я совсем плохо помню маменьку… но она часто водила меня на выступление цирковых артистов. Мне это нравилось весьма. Они так прыгали, Степан Егорович, так высоко и ловко! Видели бы вы! А впрочем, вы конечно же видели – вы ведь не заперты в четырех стенах.

– В стенах или нет, но выступлений цирковых артистов я уж давным-давно не видел… – невесело усмехнулся Кошкин. – Да и вы, как выяснилось, не особенно заперты. Часто вы, Люба, или ваши подруги выбираетесь на подобные… promenades au clair de lune (прогулки под луной (фр.)

Люба дернулась, вскинула на него серьезный взгляд:

– Сплетничать я не стану, – заявила она однозначно. – Моим подругам это может навредить.

– А Феодосия? Увы, ей уже ничто не навредит. Был у нее возлюбленный, которому она назначала свидания? Я ведь не любопытства ради спрашиваю…

Люба наклонила голову ниже, и Кошкин уж думал, она смолчит. Но девушка все-таки заговорила.

– Не понимаю, как это поможет следствию, – вздохнула она, – но у Фенечки и впрямь имелись чувства… к доктору Калинину. Фенечке нравилось, как он говорит, как смотрит, нравились его глаза и нос… Роман Алексеевич и правда весьма привлекателен внешне – в него не одна лишь Фенечка была влюблена. Даже госпожа Мейер… аж краснела от удовольствия, когда он сам с нею заговаривал.

Кошкин насторожился. Версия, что юноша с пирожным навещал именно Фенечку, отпала окончательно. И все же сведения могли оказаться важными. Девица умирает в один день со своим возлюбленным – шекспировская драма, ей-богу.

– А что же Роман Алексеевич? Отвечал взаимностью? – спросил он. Тотчас уточнил: – Фенечке. Или кому-то другому…

– По поводу других не знаю, – упрямо свела брови Люба. – Но Фенечка ведь совсем дитя, а взрослые мужчины, вроде Романа Алексеевича, редко смотрят на таких, как мы…

Она подняла на Кошкина робкий взгляд, от которого ему стало уж совсем не по себе. Договорила:

– …и разумеется, Фенечка никогда не призналась бы ему. Она лишь шепотом могла об этом говорить, и только мне. Едва ли кто-то еще знал. Поэтому я прошу вас, Степан Егорович, молчать об услышанном… да и вовсе о нашей встрече молчать.

– Разумеется… – поторопился уверить Кошкин. И не мог не спросить прямо: – Люба, за что все же уволили Романа Алексеевича? Ведь его именно уволили, прогнали – он не сам ушел?

– Я не знаю, – упрямо покачала она головой и отвела взгляд. – Ей-богу не знаю. Мы всего лишь воспитанницы, нам никто ничего не объяснял. Просто однажды стало очевидно, что доктор Калинин в институте больше не появляется, а вместо него – Кузин. Вот и все…

Головы Люба больше и не подняла, не давая Кошкину даже шанса, даже по глазам ее прочесть – лжет она или говорит правду. С одной стороны, было неуместно и нелепо подозревать институтскую барышню в откровенной лжи. Но с другой – Люба Старицкая вовсе не выглядела простой скромной девушкой. Хоть и очень хотела ею казаться. Кошкин в самом деле не знал, чего от нее ждать, и стоит ли верить хоть слову. И это, признаться, начинало злить.

– Так зачем вы меня позвали, в таком случае? – спросил он уже менее мягко. – Вы ведь хотели что-то сказать?! Или просто искали компанию для прогулки?

Хотела сказать или нет – сейчас Люба молчала и смотрела на воду в фонтане. Покуда Кошкин не утвердился в мысли, что она и правда позвала его лишь, чтобы пережить приключение. Разнообразить скучную институтскую жизнь… или же из романтических чувств, конечно же, неуместных! Вообразила себя Татьяной Лариной, или кто там нынче кумир у глупых институток!

Видимо, и рассказ о флаконе – выдумка, дабы привлечь к себе внимание, и только…

Кошкин и прежде не был уверен, что в этой девушке есть что-то интересное, кроме миловидного лица – а уж иметь дело со скучающей лгуньей не хотелось тем более.

Кошкин злился, хотел теперь скорее уйти, но все-таки поборол порыв. Спросил последнее – не мог не спросить:

– Люба, мне нужно знать, накануне этой трагедии кому-то из ваших подруг приносили пирожное из кондитерской напротив? Не обязательно Феодосии или соседкам – любой из знакомых девушек?

– Пирожное?!

Люба подняла на него короткий взгляд – и снова опустила. Но Кошкин все равно успел заметить повисшие на ресницах слезинки. И тотчас почувствовал себя скверно. Последним негодяем почувствовал. За годы близости с бывшей его возлюбленной, он совершенно позабыл, что некоторых девушек обидеть весьма легко… а деликатность и так никогда не была его сильным качеством.

– Нет-нет, ничего такого я не припомню, никаких пирожных… – ответила все-таки Люба. – Знаю, некоторым девочкам приносят сладости… у меня никого не осталось за пределами института, ни друзей, ни родных – но многим повезло куда больше, и их балуют. Даже у Нины есть сестра, хоть она и сирота, как я… но в последние дни никого, кажется, не навещали.

– У вас и впрямь никого нет? – не поверил Кошкин. – Даже дядюшек и тетушек?

Приступ злости снова сменился жалостью к этой девушке – как у нее это получалось, Кошкин не понимал… А Люба, сразу почувствовав перемену, сделала попытку рассмеяться:

– Только не вздумайте, ради Бога, из жалости принести мне завтра пирожное! Это будет нелепо, фальшиво и вызовет массу вопросов!

– Я едва ли приду завтра, – осадил ее Кошкин. – Я и сегодня не должен был приходить. Благодарю вас за беседу и желаю доброй ночи… Пожалуй, мне пора.

Кошкин поднялся на ноги, учтиво поклонился на прощание и уже зашагал прочь – когда услышал негромкий голос Любы:

– Доктор Калинин пропал из института вскорости после того случая с Дуняшей…

Кошкин резко обернулся. Так все же он не напрасно пришел? Или очередная ее уловка?

– У Дуняши тоже болело сердце? – осторожно, чтобы не спугнуть, спросил он.

Люба кивнула.

– Да. И это также случилось поздно вечером, когда все спали. Но Дуня не моя соседка, Агафьи – я только с ее слов знаю. Дуняше стало дурно, она упала. Позвали за докторами…

– Дуня тоже умерла?

– Нет, в тот раз ее спасли. Доктор Кузин спас… а Роман Алексеевич вскоре пропал. Только Дуняша все равно умерла.

– Из-за сердца? – уточнил Кошкин.

Люба, наклонив голову, замерла. Не согласилась и не опровергла…

Поднялась с борта