Яд изумрудной горгоны - Анастасия Александровна Логинова

– В девятнадцать ноль-ноль. Кондитер утверждает, что к этому времени все пирожные были распроданы – однако припомнил одного юношу, поведение которого ему показалось странным. Купил пирожное во второй половине дня, но не ушел далеко… по словам кондитера, тот в окно видел, как юноша отирался поблизости. Через некоторое время юноша зашел вновь: съел пирожное за столиком и тотчас заказал еще одно. Попросил упаковать в коробку с бантом. Снова долго топтался под окнами, то перейдет улицу, то вернется. По его словам, когда в девятнадцать ноль-ноль он закрывал лавку, юноша еще был поблизости.

Кошкин хмыкнул. Поспешил уточнить:

– Лавочник вспомнил, какое именно пирожное тот купил?

– Увы, но нет. Я уж и так и эдак наводящие вопросы задавал… Но знаете, Степан Егорович, я прямо-таки чувствую, что это было то самое пирожное, и отнести он его пытался именно в Павловский институт. Интуиция или что-то вроде того!

Кошкин покосился на товарища. По его опыту полугодичного сожительства с Кириллом Андреевичем он мог с уверенностью сказать, что с интуицией у Воробьева было неважно. Обычно он начинал о чем-то смутно догадываться, лишь когда происходящее становилось очевидным для всех вокруг. Зато Кошкин давно понял: если уж Воробьев утверждает что-то – то так оно и есть, к гадалке не ходи.

И вдруг подумал, что, быть может, не только служебная надобность гонит его на встречу с Любой – раз и Воробьев о том тотчас подумал? Девушка и впрямь на редкость мила и симпатична… Но юна уж слишком. Зачем она Кошкину?

А что касается юноши с пирожным – все в его поведении говорило: покупка в коробке с бантом предназначалась одной из воспитанниц. Фенечке? Люба ведь дала понять, что причины погадать на будущее у ее подруги были. А какие-такие «причины» могут быть у юной девицы, как не наличие сердечного друга?

Впрочем, третья свидетельница, Нина Юшина, утверждала, что это именно Любе приспичило гадать на женихов… Так, может, жених есть не гипотетический, а вполне реальный?

Да и не сошелся свет клином на этой троице: в конце концов, юноша мог нести пирожное для любой из двухсот сорока трех воспитанниц.

Но Кошкин все же уточнил:

– Сумел лавочник этого юношу описать?

– Говорит, ничего примечательно в нем не было. Совсем мальчишка – лет шестнадцать или семнадцать. Волосы светлые, веснушки на носу… Да, любопытная деталь – юноша был в мундире юнкерского училища.

– Столичного?

– Этого лавочник не запомнил: мол, не разбирается.

– Едва ли эта деталь чем-то поможет, – невесело отозвался Кошкин. – У юнкеров отпуска с первого апреля, их нынче в Петербурге тьма тьмущая – и городских, и в гости приехавших. Даже если мы в училище наведаемся – поди отыщи того самого. Со светлыми волосами и веснушками…

Да и тайный роман между барышней-институткой и юнкером – не самая большая редкость. Кошкин даже приуныл, что их с Воробьевым «интуиция» их обоих подвела.

– А фотокарточки показывали? – спросил он. – Узнал лавочник кого-то?

Фотокарточки некоторых из фигурантов всеми правдами и неправдами раздобыл Костенко нынче в первой половине дня. Отыскался общий снимок воспитанниц, на котором запечатлены, в том числе, все девушки-свидетельницы; нашлись парадные карточки Мейер, попечителя Раевского и даже членов семьи генерала Тихомирова. Увы, не мог Кошкин исключить версию, что новая мачеха, к примеру, захотела избавиться от падчерицы Бог знает из каких соображений. А еще удалось одолжить у Агафьи Сизовой карточку ее любимой тетушки, той самой, что носила пироги.

Кошкин не очень-то рассчитывал на эти снимки – но Кирилл Андреевич, взглянув на него со значением, явно собрался сообщить что-то интересное.

– Девиц – увы, нет, – вкрадчиво произнес он, – на общей фотокарточке воспитанниц лица совсем уж плохо видны… но лавочник говорит, барышни из института часто забегают и тайком скупают сладкое. В тот день тоже были, но на снимке он тех самых не узнал.

– А кого узнал? – поторопил Кошкин.

– Одна из взрослых дам показалась ему знакомой…

– Мейер? – выпалил Кошкин.

– Нет, другая.

Оба они остановились среди улицы, и Воробьев, будто нарочно подогревая интерес, медленно стал перебирать ворох карточек, одолженных Кошкиным. Предъявил одну.

Родная тетушка по матери Агафьи Сизовой. Та, которую Мейер высокомерно назвала мещанкой с дурным воспитанием. Кошкин не знал имени этой женщины, но теперь с возросшим любопытством рассматривал изображение.

Карточка была сделана в фотоателье, и дама на ней чуть приобнимала за плечо свою племянницу. Женщине на вид за тридцать – миловидна, одета просто, но со вкусом и смотрела с глянцевого картона вполне скромно и дружелюбно.

– Она была в кондитерской тридцатого апреля? – уточнил Кошкин хмурясь.

– Или около того. Говорит, что видел ее вот-вот, но точной даты не назвал. Что купила – увы, не помнит.

– Не густо… – протянул Кошкин.

И все же Агафью Сизову определенно следовало допросить еще раз. Юношу этого поди отыщи… а тетушка девицы Сизовой определенно была в той самой кондитерской, и игнорировать сей факт невозможно!

* * *

Ужинал Кошкин дома, на Фурштатской, в компании оного лишь Воробьева – молчаливого сейчас и глубоко погруженного в собственные мысли. Думал, быть может, о новой статье или о чем-то еще, но вывести его на разговор было решительно невозможно. Кошкин по опыту знал. Сам же он от столь тихих вечеров давно отвык, а потому, едва в столовую переменить посуду заглянула Серафима Никитична, домашняя хозяйка, тотчас спросил:

– Где же наша гостья? Я ведь просил вас позвать ее к ужину.

– Не гостья она, а горничная, – невозмутимо отозвалась женщина, расставляя чайные пары. – Нечего ей здесь делать. А в кухне поела уже – не бойтесь, не отощает.

– А она не против в горничные-то пойти? – уточнил с сомнением Кошкин.

– Откуда ж мне знать? Она молчит все, как немая, а ежели и заговорит, то по-ненашему щебечет, я ни слова не разберу.

Кошкин не ответил, ибо не знал, что отвечать. А хозяйка, расставив посуду, столь же невозмутимо объявила:

– Жалованья ей и по четыре рубля хватит – работы у вас, Степан Егорыч, немного. А коли ей не понравится чего – соберет вещички, да и уйдет. Лишь бы лишнего не прихватила… а то вы, Кирилл Андреевич, любите бумажник да часы где попало бросать.

С тем и ушла.

Воробьев же, услышав свое имя, очнулся, но о чем идет речь, не сообразил.

– Строгая у меня хозяйка, Кирилл Андреевич, – хмыкнул Кошкин, когда дверь закрылась. Попытался пошутить: – не вступись я, мой друг, она бы и вас